Страница 61 из 73
Когда Кайла Дианер объявила о втором этапе отбора мужчин для переселенок, я заметил, как напряглась Эльнара. Её плечи чуть поднялись, пальцы сжались в кулаки. Она не хотела больше никого впускать в семью — это читалось без слов. И я её понимал. Пять мужей уже немало. Но пока официально у неё было три супруга, а не пять, как положено. И оттого, даже сам поймал себя на мысли, что я бы не хотел, чтобы на Эльнару давили, и даже был готов вызвать Рана на бой за право быть в числе её официальных супругов, но чем бы я был тогда лучше Совета?
Но главное потрясение ждало впереди. Кайла развернула перед чиновником Брандира файлы с документами, фотографиями и видео. Я смотрел на снимки Ханы, женщины, которую Эльнара попросила указать как названную мать, хотя после регенерации она и выглядела почти её сверстницей. Только вот на представленных фото она выглядела старше. Измождённой. На фото у неё были видны гематомы, переломы и даже следы ожогов. Её бывший муж, этот Мунрир с красным лицом и заплывшими жирными глазами, делал это с ней систематически на протяжении всего их брака и жизни на Брандире.
Я сжал челюсть так, что заболели зубы. Надо был убить гада на станции, когда была возможность!
А потом мы смотрели видео, где девушка в свадебном платье, летит на аэробайке на полной скорости, с другой женщиной за спиной, желая спасти их жизни от «заботливого отца», который продал её мучителю. Я смотрел на это и чувствовал, как внутри закипает холодная ярость.
Только отец Эльнары — Шинар Шимаан требовал вернуть «собственность». Не дочь, а именно «собственность». Его лицо было перекошено от злости, но в глазах я видел страх потери контроля над всем.
А потом Эльнара сделала нечто, отчего у меня перехватило дыхание. Она закрыла глаза и трансформировалась прямо на глазах у всех. Её черты изменились, появились острые уши, шерсть, хвост. Она приняла вторую ипостась в виде животного, красивой фиолетовой лисицы, о которой я слышал краем уха, но никогда не видел.
— Господин Шимаан, — раздался голос чиновника Брандира, — объясните, что всё это значит?
— Это значит, что у моей дочери проснулись гены матери, и всё! — прорычал Шинар, но в его голосе не было уверенности, теперь там отчётливо слышалась паника.
Я смотрел на Эльнару. На эту хрупкую, миниатюрную девушку, которая только что доказала своё происхождение перед лицом целой планеты. Она не дрожала, не прятала взгляд. Она стояла прямо, расправив плечи, и смотрела на отца без страха.
— Я отрекаюсь от Шинара Шимаан, — сказала она, вернув себе гуманоидный облик, и её голос был твёрже, чем я ожидал. — И обязуюсь вернуть ему те средства, что были потрачены на моё содержание, если он сдастся властям Брандира и признает вину в смерти моей матери.
Я замер. Она требовала от отца признания в убийстве. Прямо здесь, перед представителем власти и главой Совета Эрмалиана. Это было не просто смело — опасно, но она пошла на это.
Когда чиновник Брандира приказал охране увести Шинара и Мунрира, я выдохнул, разжимая кулаки, хотя на деле, с удовольствием бы слетал на Брандир, чтобы устроить тем двоим шоу с летальным исходом, с их участием в главных ролях. Но это была бы для них лёгкая смерть. Эльнара обняла Хану, и её плечи наконец-то дрогнули. Только сейчас, когда опасность миновала, она позволила себе слабость.
И когда Кайла Дианер сказала, что Эльнара теперь часть её семьи, которую она защищает, я вдруг остро осознал, что хочу быть частью этой защиты.
Не потому, что так приказал Совет. Не потому, что Эльнара теперь по воле случая моя госпожа, потому, что так было правильно. Я смотрел, как она идёт по коридору впереди нас — рядом с Раном, чуть приподняв голову, расправив плечи. Она была маленькой, хрупкой, но в её походке чувствовалась сила. Не та, что демонстрируют воины на арене, а другая — внутренняя, несгибаемая. Она заслуживала любви и тепла. Семьи, для которой она будет бесценным сокровищем. И даже состоявшийся разговор с матерью, которая сказала, что разочарована во мне, ни капли не тронул.
Теперь я хочу стать полноценной частью новой семьи. И надо подумать, как бы теперь подступиться к Эльнаре, ведь я, по сути не знаю, как правильно ухаживать за женщиной. Меня обучали немного иному. А с Эльнарой надо действовать именно мягко и аккуратно.
Лео Ниалер
Я привык к порядку. К чёткой иерархии: приказ — исполнение, железная дисциплина, выкованная годами тренировок и боёв. Моя семья служила роду Дианер поколениями, и я никогда не задавал вопросов. Вопросы — это слабость, сомнения — трещина, через которую просачивается страх.
Когда сообщили, что Эмира мертва и меня перевели в гарем Эльнары, я воспринял это как очередной приказ. Женщины для меня были либо командирами (как Кайла Дианер), либо уязвимыми точками, требующими защиты, которую несколько лет назад я не смог обеспечить Вайолетт. Мне до сих пор иногда снились сны, где она умирает на моих руках, после взрыва флаера. С первой парой я не успел закрепить связь, но мать сказала, что оно к лучшему. И принял это к сведению, ощущая, что внутри стало холодно и пусто, после её утраты. Ведь я не смог её защитить… И до сих пор так и не нашёл виновных. А потом мать попросту воткнула меня в состав команды корабля, который должен был забрать женщин по программе переселения к нам.
От Эльнары я ничего не ждал. Сначала я просто наблюдал и ждал своей участи. Я был готов к тому, что она переподарит меня кому-нибудь. Но она этого не сделала. И чем больше за ней наблюдал, тем больше понимал, что эта хрупкая, миниатюрная девушка, которая едва доставала мне до плеча, была сильнее, чем казалось. Сильнее многих воинов, которых я знал.
А после боёв на арене за место в её семье я понял, что она не притворяется и не играет роли заботливой женщины, как это делала Эсмира. Эльнара просто… любила мужчин, что дрались на арене. И эта любовь делала её неуязвимой.
Здание Совета, трёхгранная пирамида из тёмного камня, давило на психику. Я ненавидел это место, потому как здесь всегда было слишком много лживых улыбок от тех, кто только и ждал ошибки другого, чтобы вонзить нож в спину. Род Дианер пока сохранял за собой право сильнейших, но, думаю, многие ждали, когда Кайла допустит ошибку. Но та, пока делала только то, что позволяло Эрмалиану не погибнуть.