Страница 61 из 275
Лишь сердце тихо дрогнет, Как тень у водопада, Тотчас кольцо расторгнет Щемящее: "Не надо!"
Но, пани, я растерян! Так взгляды ваши пылки, Что я, несуеверный, Боюсь упавшей вилки.
* * *
Я радуюсь! Не смейте быть в печали! TC "Я радуюсь! Не смейте быть в печали!"
Когда я радуюсь, не лейте слез! И если вдруг часы нечайно встали, Не заводите — не гневите звезд.
Пришло мгновенье радости, дышите, Ловите дух его раскрытым ртом, Его одежды бисером расшиты И волосы сверкают золотом.
Но время, беспардонное, как слякоть, Опять к виску приставит пистолет. Я радуюсь! Не смейте плакать, А то я сам заплачу вслед.
* * *
Беспокойные сумерки TC "Беспокойные сумерки"
Замели колею. Мы, наверное, умерли И очнулись в раю.
Мы, наверное, сгинули В сером мартовском дне, Словно штору задвинули Чьи-то руки в окне.
И остались лишь сумерки Да огни фонарей. Мы, наверное, умерли, Не дойдя до дверей.
И бродяги случайные Разнесли по стране Об ушедших в молчание, О пропавших в весне.
Но будильник обиженно Зазвонил невпопад. Мы, наверное, выжили, Если чувствуем взгляд.
И не нужно сутулиться — Злые вестники лгут… Ночь. Морозная улица. Колея на снегу.
* * *
Эй, время, крысиное личико спрячь! Последней листвою горя, Ноябрьский закат подымает кумач, Упавший из рук октября.
Там, где-то за дверью, томясь по вискам, Участливо щелкнул затвор, И осень, слезинки во мгле расплескав, Промямлила свой приговор.
"Казнить их! На плаху! Костры им! Костры! Довольно одежды менять!" И сыпались листья, от страха пестры, В голодное чрево огня.
Безвольно качнулась моя голова, Ресницами жаля ладонь. Кто выдумал басню, что осень права И можно бросаться в огонь.
Ворваться бы в небо верхушками мачт С горячим задором юнца. Эй, время, крысиное личико спрячь! Еще далеко до конца.
* * *
Убью брата Авеля. Выйду TC "Убью брата Авеля. Выйду "
К народу с горящим клеймом. Служите свою панихиду, Кричите свой гневный псалом.
Но зерна благие посеет Безвинно пролитая кровь. Взойдут, и никто не посмеет Убить брата Авеля вновь.
* * *
Я не верю случайности встречи. Случай слеп, но судьба не слепа. Время лечит? Нет, время не лечит. Время прячет свои черепа.
Если можешь — надейся. Надежда Может многое, как говорят. Но для тех, кто не сверху, а между Все равно, что вперед, что назад.
* * *
Как джин в бутылке под сургучом TC "Как джин в бутылке под сургучом"
В пучине моря на самом дне, Мой дух пожизненно обречен Томиться, путаясь в беге дней.
Пирует радостно бог труда И он по-своему прав, увы! Горбатясь, мимо плывут года И остается на звезды выть.
Мой милый братец, трехногий стол, Лишь ты надежда моя и свет. Я грешен, я, как пустыня, гол. И нет ответов, по жизни нет.
* * *
Грустней, чем старое кино, TC "Грустней чем старое кино"
Печаль опущенных локтей. Плетут затейливый венок Жрецы из теленовостей.
Наверчивают письмена Из губ на уровне плеча. Их свет — лишь дым, и грош цена Всем обещаньям и речам.
Познав печаль от сих до сих, Ночная мгла сползает с крыш. И жажду плеч ее нагих Уже ничем не утолишь.
Оставил дождь плаксивый след На мокрых листьях и траве. И мыслей умных больше нет, А есть лишь ветер в голове.
* * *
Минутной слабости прилив TC "Минутной слабости прилив"
Нахлынул, горький и соленый. Я слаб, я наг, я еле жив. Я — призрачный король без трона.
Но стихло, волны улеглись. Я снова на коне и в деле. Я — сила! Я — заря! Я — мысль! Я — дух бессмертный в бренном теле!
* * *
Пора взрослеть. Младенец вырос, Окреп и ножками сучит. В пеленках не разводит сырость, Ночами больше не кричит.
Пора, приятель, опериться, Стать на крыло и, с Богом, в путь, С высоким небом породниться, И всем, что нажито, рискнуть.
Быть нужно строже и… добрее И не пенять на малый рост. Не ползать, не ходить, а реять, Пройдоху-жизнь ловя за хвост!
* * *
Я одет на весенний манер, TC "Я одет на весенний манер,"
Мой костюм до приличия прост. Можно трогаться с места в карьер Собирать одуванчики звезд.
Чтобы после, усевшись у ног Неподвижного белого льва, Ты упрятала в звездный венок Золотистые их кружева.
Михаил Гурр
Сон, который приходит к тебе
ломанный рассказ
Счастлив тот, кто рванулся упругим крылом
И вознесся к полям, излучающим свет!
Тот, чьи мысли легко, словно стаи стрижей,
К небесам направляют свободный полет,
Кто как бог, воспарив вдохновенно прочтет
Откровенье цветов и безмолвных вещей!
Шарль Бодлер.
Сегодня мне приснился удивительный сон. Что будто бы я сплю и вижу сон, в котором мой сон — вовсе не сон, а реальность.
В начале был я. Весь. Целиком. С именем Экш. Затем табачный дым и серое пятно окна. Затем имена и лица для них, выполненные в карандашном эскизе. Затем родились звуки и мне стало смешно. Захотелось рисовать. Мне дали мелки. Кажется это пастель. Люблю. Люблю рисовать. Чиркнул желтым мелком по пустоте, в глаза ударил свет. Припудрил его небом и спрятал в проеме окна.
Теперь хорошо. Хочется кричать. Рисую пену, чтобы снять напряженность. Радость рвется, хлопая пробкой.
Андрюша, скрюченный над бутылкой шампанского, вдруг дернулся, вскинув острый подбородок вверх, и пена ударила в потолок. Визг девчонок подавил хлопок вылетевшей пробки. Бутылка вздрогнула и вырвалась из неловких рук, окатив содержимым обои и мебель. Затем упала на пол и закрутилась юлой, пока не была схвачена вновь.
— Тоже мне, специалист, — заливаясь смехом, выдохнула Мила. — Дай мне! Я умею. Ну вот и дали. Полбутылки разлил.
Другой смутился бы, но только не он. Андрюша вытаращил глаза на Милу и пробурчал недовольно: Что же не поймала то?!
Смех усилился и достиг наивысшей границы. В нем переплелись харканье и писк, хохот и резкие всхлипы, слившиеся в единый шумовой поток невостребованного счастья.
Митя смеялся почти беззвучно. Он просто дрожал всем телом и вытирал слезы, выступившие на глазах. Для того, чтобы сделать это, ему пришлось снять очки. Забавно! Лицо стало непривычным. Без стекляшек глаза подслеповато щурились и казались меньше. Он надрывно выпускал воздух через нос, при этом в такт оголяя зубы. Более оскал, чем улыбка… Мила просто смеялась, откинув голову назад так, что в открытый рот можно было накидать кучу фантиков от конфет. Она смеялась, как умела. Свободно. И это получалось у нее хорошо… Катрин прикрыла рот левой рукой, и сквозь пальцы вырывались быстрые и короткие «хо-хо», которые превращались в более или менее продолжительные очереди приглушенного смеха. Она смеялась и как бы стеснялась этого. И глаза выше прижатой к губам ладони просили простить … Андрюша не смеялся. Он просто строил рожи. Но не так как клоун на сцене, в зрительный зал. Он склонил голову на бок и приоткрывал рот, как бы выражая кому-то под столом свое полное понимание шутки.
Смеялись и другие. Кто? Не знаю. Мне жалко тратить мелки.
Шампанского хватило не всем. Зато от него набухли обои и тапочки прилипали к паркетному полу. Я налил себе красной жидкости из бутылки с надписью «Портвейн». Андрюша посмотрел на меня с неодобрением и сообразил себе рюмку водки. Стол дрожал от посуды, которую насиловали более десятка рук.
— Тост! — Мила схватила бокал, в котором болталось озерцо шампанского. Даже Дюймовочке оно было бы по колено.
— Тост! — повторила она и уставилась на меня. Желание не уподобляться алкоголикам и производить возлияние спиртного культурно, с соблюдением правил и этикета понятно. Но почему тост говорить должен я? Попробуем отмазаться. Я уставился на Милу, стараясь передать выражение ее глаз. Смотрел и молчал. Это смутило ее. И она отступила.
— Катя! Тогда ты.
— Почему я?
— Ну. Как ни как, а собрались мы у тебя.
— Ну и что?
— Ну и то! — подключился Андрюша.
— Нет… Потом. Я сейчас не готова. Вот потом… Тогда может быть.