Страница 192 из 275
Кстати, о насилии.
20-го февраля, среда. Праздничный ужин у Хана.
Ужина не было. Был ликер Cointreau и игра «Эрудит». За проявленную эрудицию и внесение в русско-советский лексикон несколько необычных неологизмов, таких, как, например, «вьеб», не мешало бы нам вручить медаль им. Ожегова (или Даля). Одну на всех.
Зимний вечер. Равнодушно-усталый голос таксиста. Пещерные страсти первобытного человека, пробужденные французским ликером.
— Кто еще будет тебя так любить? Ты же умрешь без меня.
— Никто. Умру, наверное.
Но до смерти еще далеко, и я был не прочь ускорить ее приближение.
— Я погрею ручку.
Рука между ножек. Чуть выше коленок. Мужчина ведет себя так, как позволяет ему женщина. Я подвинул руку поближе. Молчание. Прошел еще несколько сантиметров и вспомнил анекдот о натурщице Пикассо ("Молодой человек! Я натурщица Пикассо. То, что Вы ищите, находится у меня за левым ухом!")
— Прекрати немедленно, — произнесла Катя так тихо, что я не услышал.
Левая рука инстинктивно бросается вслед за правой. Черная прядь падает на черные бездонные глаза. Глаза загнанного зверька. Но не дикой серны, а маленькой рыси, попавшей в капкан — испуг, страх и злоба.
Такси не лучшее место для столь решительных действий и я, пощекотав себе нервы 117-ой статьей, поспешно ретировался.
Настроение улучшилось. Я понял, что при первом же удобном случае я ее все-таки сломлю. Впечатление о ее недоступности совершенно иллюзорно. Она доступна. Для тех, кто не спрашивает разрешения, и кому она безразлична. Принципиально, ее может уложить в постель любой. С ее выхолощенной нравственностью, инертностью и инфантильными эрзац взглядами это не так сложно. Сложно только мне. Да и то вряд ли…
???
Прошла неделя.
27 февраля, среда, 18.30. М. «Кировская». Свидание. Театр. «Современник». Вместо "Спешите делать добро" — "Наедине со временем". Катя недовольна — она уже смотрела этот спектакль. Вот непруха! Позлилась на меня, — как будто я могу вылечить заболевших артистов, — и успокоилась.
Тусклый спектакль с липкими нравоучениями. Сижу я да гадаю. Но не "любит — не любит", а "пойдет — не пойдет".
Жду конца — курить хочу.
Выходим на улицу.
— Пойдем выпьем, Катя.
— Пойдем.
Останавливаю в стороне такси:
— На Малый Каретный, пожалуйста, — тихо говорю, чтобы моя Катя не услышала. Ехать нам минут пять. Катя сидит в своей обычной позе — ноги соединены и согнуты в коленях, скрещены у щиколоток и отставлены в сторону — красивая поза, мне всегда она очень нравилась. А я уткнулся носом в переднее сиденье, верчу ногой и губы кусаю жду, когда Катя скажет, что домой ко мне не пойдет.
Чистопрудный — Рождественский — Трубная.
— Дима! Я к тебе домой не пойду.
Закрыл я глаза и слышу голос внутренний: "Представь, что это не она — все будет нормально".
Страстной — Колобки — Малый Каретный.
Выходим из такси.
— Катя, милая! — говорю, — я тебя знаю почти два года. Черт возьми, неужели я не могу пригласить тебя выпить со мной?
Поверит — не поверит.
Смотрю на нее честно-пречестно и думаю: "Сейчас я тебя оттрахаю, как врага народа!"
Что у нее там в мозгах перевернулось или не сработало — не знаю. Но она согласилась.
Я тихо закрыл за собой дверь, но Манька учуяла, что я не один и высунула из двери голову.
— Здрасьте, — прохрипела она и сделала книксен. Я чуть не помер.
"Новенькая, — подумала Манька, — и хорошенькая. Сейчас этот садюга ее трахнет."
Я вспомнил, как месяц назад она постучала ко мне в пять утра. Как раз тогда, когда у меня была Мартышка. Я понимал, что эта ночь мне даром не пройдет. Звуковые эффекты Мартышкиного сладострастия разбудили пьяную Маньку, которой вставать в шесть утра. Она была одна, и чужой кайф перед подъемом вряд ли мог поднять ей настроение. Так что, когда послышался стук в дверь, я тут же представил, как будут вытекать помои из ведра, одетого мне на голову. Но Манька была без ведра и даже без сковородки. Она приложила палец к губам и тихо попросила:
— Покажи мне девицу, которая так орет, — выражение ее лица выдавало смесь удивления с сочувствием. Манька посмотрела на свою соперницу и покачала головой:
— Несчастная.
И ушла.
Катя подала пальто, и я повесил его в шкаф.
— Я сапоги снимать не буду — так похожу.
— Походи.
— У тебя сегодня прилично, не то, что в прошлый раз.
Я налил ей и себе дежурного шампанского.
Когда мы наедине, от ее гордости и высокомерия не остается и следа. Куда все девается?
Да и у меня злость пропала. Нету злости. Мысль, правда, промелькнула: "Сейчас я тебе, скотина, неверная, покажу!"
Но на самом-то деле — чего я ей могу показать? Жалко ее стало — дура она набитая. Лучше уж я ей книжку почитаю. Запрещенную. Л. Шапиро «КПСС». Зачитался я — даже забыл, зачем Катю привел. Такую литературу почитаешь — забудешь, как тебя зовут. Читаю вслух и курю. Весь рот забит слюной — не знаю, куда плюнуть.
Плюнул на книжку, глотнул шампанского. Эта квартира всетаки или изба-читальня? Засунул антисоветчину за шкаф, поднял Шкатулку на руки и положил на кровать.
— Лежи тихо, Катя, и слушай меня. Ты долго еще, дрянь такая, будешь надо мной издеваться? Все равно ведь будешь моею!
Я присосался к ее губам. Попробовал языком раздвинуть зубы — не поцелуй, а издевательство над сексом. Не губы, а дольки засохшего апельсина. От такого интима не влечет, а воротит. Я вдруг представил себе, как я трахаю Катю. Я очень отчетливо это представил. Начнутся охи-вздохи, она будет бояться залететь, выражение лица из непроницаемого станет влюбленно-покорным. Я буду ласков, буду говорить, что люблю ее все это время, что никогда ее не брошу. Потом у меня лопнет терпение, и я стану пошлить и ругаться матом. И еще я не менее отчетливо представил себе, как я думаю: "Неужели ради ЭТОГО я столько времени страдал и мучился?!" Я представил, как я бегу в пять утра на Центральный рынок и покупаю рублей на пятьдесят роз. Катя просыпается, а на постели розы. Может, конечно, она сексуальна, но я очень в этом сомневаюсь. Как только я представляю Катю в постели, в мозгу возникает забытый образ Поли Грушницкой. Та тоже была какая-то флегматичная, холодная, развратная и пошлая. Я помню, как она за час выпила две бутылки шампанского, выкурила пачку Danhill, и за это время успела рассказать о всех, с кем она спала. Мне запомнилось как Португалец трахнул ее на квартире своего друга. Потом он сам мне обо этом рассказывал. Их рассказы были абсолютно не похожи.
Катя лежала в сапогах на кровати, чуть запрокинув голову, придавленная моим боком и самолюбием. Черты лица уже не казались мне божественными: мордочка круглая, нижние зубы неровные, губы бесцветные, подбородок тяжелый. Остались только глаза и кожа.
— Димочка! Я тебя умоляю! Я тебя умоляю! Отпусти меня, ныла Шкатулка.
Мне и самому уже не в кайф. Музыки нет — не могу я без музыки. Настроение не в дугу — с таким настроением только на поминки. А главное — не выспался я, спать хочу жутко и вставать завтра, как всегда — какой уж тут секс! Потом как-нибудь трахну.
— Дима, поздно уже, проводи меня, пожалуйста.
Она была подавлена и растеряна.
Я спустился с ней по кольцу до Самотеки и стал ловить такси. Засыпаю прямо на ходу. Хорошо, что она хоть живет рядом.
???
28-го февраля. Последний день зимы.
В этот день Забор должен был отмечать свой день рождения. Хлопотать он начал за несколько дней и первое, что сделал, — это попросил меня договориться о месте чествования — гостинице «Космос».
Я не знал, как Света из Бюро пропусков отнесется к проведенной у меня ночи, после того, как проспится, поэтому, на всякий случай, перестал появляться в гостинице. Прошло три недели, и я решил, что этого достаточно. Вооружившись пятью гвоздиками, я пришел в «Космос» и обнаружил, что опасения были напрасны, — Света обрадовалась моему появлению (или гвоздикам) и выписала пропуск на шесть человек.