Страница 22 из 112
Глава 12
Глава 12
Жанель
Водитель свекрови везет меня молча, пока я сижу на заднем сиденье черного «Мерседеса», смотрю на снег за окном, а внутри такая плотная, бездонная пустота, от которой хочется выть белугой, но не здесь же.
Анвар так и не приехал. Глупо, наверное, было ждать его в больнице после того, с какой ненавистью он смотрел на меня. Я раскрыла все его карты, унизила перед отцом и дядей, которого он недолюбливает. Но я потеряла его ребенка, а он даже не приехал. Ему все равно, ему наплевать на меня, на нерожденного ребенка, на родную дочь, которую вчера увезла к себе моя мама, а он даже не искал.
Моя любовь к Анвару - та чистая, нежная, искренняя, что была когда-то, - умирает. Ей не поможет реанимация и массаж сердца. Ей не вколоть укол и не дать волшебную таблетку. И вот она умирает в муках, бьется в агонии и страдает. Эта любовь - это и есть я.
Дома меня встречает наша помощница по хозяйству - Куляш, которая работает у нас восемь лет. Она смотрит на меня и, ни о чем не спрашивая, просто обнимает. Она знает только о выкидыше. О том, что ему предшествовало, — нет.
— Жаным, все будет хорошо, — гладит меня по голове. Мне, оказывается, не хватало простого человеческого сочувствия и доброты.
— Рахмет, Куляш, — говорю я в ее плечо. — Вы можете сегодня взять выходной.
Она отстраняется и смотрит встревоженно.
— Почему?
— Я просто хочу сегодня побыть одна.
Она колеблется, но кивает.
— Хорошо. Я тогда «орама» доделаю, чтобы вы поели потом. И суп готов.
— Спасибо. Я у себя.
Поднимаюсь в спальню, где только вчера проснулись в одной постели. Мы делили одно ложе тринадцать лет, и я ведь ничего не знала и даже не догадывалась. В постели Анвар был… нежным, заботливым. Все у нас было плавно и красиво.
«Мы с тобой вдвоем создали прекрасную семью, и никто не сможет ее разрушить», — говорил он мне.
Актер. Какой же он актер.
Теперь я понимаю, что из этих тринадцати лет он ни одного года не был мне верен. О днях и месяцах я даже думать не хочу. Мне противна одна мысль, что я принимала его в себе без презерватива, потому что доверяла и любила. Всевышний, только прошу, не наказывай меня сильнее, чем сейчас. Дай мне хотя бы здоровье, чтобы я смогла все это выдержать.
Я ложусь на кровать и сворачиваюсь клубочком. Тело еще слабое после больницы, низ живота ноет, но сердце болит сильнее, как будто мне грудную клетку вскрыли и рукой сжимают его сильно-сильно, а потом отпускают.
Снова плачу. Иногда всхлипывая, иногда тихо, без звука — просто соленые дорожки текут по щекам. Мне просто нужно выплакать всю мою боль, разочарование, крушение надежд и иллюзий.
Я вспоминаю его слова: «А я тебя никогда не любил. Я женился, потому что мне сказали».
Но, кажется, он вообще никого не любит, кроме себя. Даже ее — нет. Она для него лишь способ почувствовать себя значимым. Тем, кого боятся и хотят. Потому что в семье он всегда был третьим после отца и Тамерлана.
Я вспоминаю, как он бесился, когда Касым советовался с дядей, не спрашивая мнения сына. Как сжимал челюсти, когда Тамерлан предлагал решение, которое оказывалось умнее и эффективнее, чем его собственное.
А я поддерживала его, как хорошая жена. Говорила: «Папа просто привык к Тамерлану, но будущее за тобой. Ты его сын. Ты — наследник».
Какая же я была глупая.
Когда снег перестает идти, а небо начинает светлеть, мои веки тяжелеют, и постепенно я отключаюсь, но не вижу снов. Мозг отключается, перезагружаясь, давая мне возможность отдохнуть.
Просыпаюсь от голода — так, что желудок сводит. Организм не спрашивает, разбито ли у тебя сердце. Он просто хочет жить.
Еле поднявшись, надеваю легкий кардиган поверх пижамы — у меня нет сил переодеваться. Спускаюсь на первый этаж и, проходя мимо круглого зеркала, останавливаюсь.
Выгляжу откровенно паршиво. Волосы в разные стороны, глаза опухшие от слез, кожа бледная, под глазами синие круги. Я похожа на привидение. На ту, что уже умерла и бродит по дому, пугая живых.
На кухне глаза цепляются за большую круглую тарелку, накрытую серебристой крышкой. Стоит открыть, как вверх поднимается пар и божественный запах специй. На табаке (блюдо по-казахски) лежит орама — рулет с мясом, который готовят в мантоварке. Тепленькая еще, аппетитная.
Взяв в руки нож, отрезаю кусок, кладу в рот. Благослови, Всевышний, руки этой святой женщины, которая не дала мне умереть с голоду.
И вдруг в холле хлопает входная дверь.
Не шевелюсь, проглатываю кусок, который застревает в горле, поэтому мне приходится запить. Слушаю уверенные шаги хозяина и жду. Анвар проходит мимо кухни, но, видимо, боковым зрением улавливает меня и поворачивает голову. Наши взгляды сталкиваются, но мы молчим. Как начать, что сказать друг другу, я даже не знаю.
Он появляется в дверном проеме — взъерошенный, помятый, в пиджаке, расстегнутом на две пуговицы. Не спал, что ли? Или спал, но не в постели.
— Ну что ты так смотришь? — устало спрашиваю.
— Ты вернулась, — скрещивает руки на груди.
Я горько усмехаюсь.
— Как видишь. Меня забрал водитель твоей мамы. А где был ты?
Несколько секунд он молчит, а затем заходит и садится за стол напротив меня, хотя я не приглашала.
— Ты как? — спрашивает и лениво мажет по мне взглядом, как будто скользит по поверхности, не желая нырять глубже, туда, где всё давно горит и рушится.
И что я должна сделать? Поблагодарить за это фальшивое участие и запоздалую тень заботы?
Не отвечаю, потому что если открою рот, меня разорвёт на слова, крики, и посыпятся осколки, которые уже не собрать обратно.
— Жанель, — челюсть у него каменеет, голос тяжелеет, как воздух перед грозой. — Я спросил…
— А тебе не всё равно? — перебиваю резко, не давая ему закончить, словно отсекаю ножом. — Ты даже не поехал со мной в больницу, не пришёл потом и не позвонил.
Он напряжённо молчит, сводит брови к переносице. Под кожей ходят желваки, внутри него что-то срывается с цепи.
— Я не знал, что ты беременна.
— А если бы знал, — я наклоняюсь ближе, почти вплотную, — что бы изменилось? Ты бы перестал трахать её?
Короткая секунда и на его губах мелькает тень ухмылки. Он и сам знает ответ.
— Нет, — сама же произношу, срывая с него последнюю маску. — Ты бы продолжил спать со шлюхой и приходить домой. Целовать меня и дочь теми же губами, которыми ласкал её.
Анвар поднимает голову, и перемена во взгляде очевидна — в глазах вспыхивает злость. Попала. Мои слова рвут его изнутри, выворачивают наизнанку.