Качупелла

Люба, до этого момента остававшаяся безучастной наблюдательницей, почувствовала под кожей лёгкое, назойливое жжение – то ли от наглого взгляда Долея, то ли от фальши, сочащейся из его слов. Она медленно протянула руку через стол, будто поправляя салфетку, и кончики её пальцев на мгновение коснулись кончика его мизинца.

В тот же миг Долей дёрнулся, словно его ударило током. Его фальшивая улыбка застыла.

В момент касания сознание Любы раскрылось, как чуткий локатор. Она ощутила не просто поток мыслей, а целую палитру ощущений: сперва – резкий, кислый привкус зависти и мелкой злобы, знакомый «вкус» человеческой низости. Затем – тягучую, сладковатую слизь его самооправданий и фантазий. Но под этим всем, будто ледяная жила в тёплой грязи, пульсировал чужеродный след. Не мысль, не эмоция – а холодный, безэмоциональный отпечаток, искусно вплетённый в самые тёмные уголки его амбиций. Это не было его. Это было в него вложено.

«

Быстро же он забыл свою «роковую страсть» Лираэль,

– мелькнуло у Любы с ледяным презрением. –

Та, что покрошила половину зала, – уже вчерашний день

».

Глаза Долея округлились, взгляд стал пустым и остекленевшим. Он замолчал на полуслове, а затем его рот раскрылся, и полился поток ровной, бесстрастной речи, словно кто-то выдернул затычку из его самых потаенных мыслей.

– Конечно, он ничего и не мог заметить, – голос Долея стал монотонным, лишённым прежней подобострастности. – Я же сам всё и подстроил. Подменил цифры в отчетах, подкупил того самого поставщика, чтобы он сбежал с авансом, а улики аккуратно подвёл к нему. Он всегда был таким доверчивым, таким глупым. Легко поверил в мое дружеское участие... А дядя... дядя так хочет видеть во мне достойного преемника, что готов поверить в любую ложь, лишь бы не разочароваться в последней надежде. Я всё продумал. После его отъезда мне останется лишь постепенно сосредоточить все дела в своих руках, и наследство само упадет мне в ладони.

Он замолчал на секунду, и в его голосе появилась странная, почти благоговейная нота:

– А Он… Он обещал помочь. Говорил, что видит во мне потенциал. Что даст силу, когда я буду готов взять своё. Что уберёт препятствия…

Затем тон снова сменился на прежний, слащаво-уверенный:

– И она... она будет моей. Конечно, будет. Я сумею ей понравиться. Я ведь такой... выдающийся. Не то, что эти её прихвостни – один вечно хмурый со шрамом, другой и вовсе полукровка-дроу. Что она в них нашла? Просто не встретила еще настоящего мужчину. А я... я смогу дать ей всё. Богатство, положение... Она, конечно, уже влюблена в меня, просто скрывает, из кокетства. Все женщины такие... А я ведь так хорош собой, и знаю, как обращаться с дамами. Она просто не может устоять...

После таких зловещих откровений в столовой воцарилась гробовая тишина. Слышно было лишь тяжелое, прерывистое дыхание Гориха, лицо которого из бледного стало багровым.

Зерил медленно повернул голову в сторону Долея. В его глазах, где секунду назад плясали насмешливые «чёртики», теперь застыла абсолютная чернота – та самая, что бывает в пещерах подземелий перед атакой дроу. Его пальцы беззвучно сомкнулись на рукояти кинжала, скрытого в складках одежды. Угроза была услышана и принята к сведению – не как оскорбление, а как вызов.

Келан, не меняя выражения лица, лишь чуть сдвинул свою чашку. Но его взгляд, острый как клинок, мгновенно метнулся от Долея к королю, затем к Масиусу, сканируя их реакцию на это странное упоминание – «Он». Его собственные пальцы сжались так, что кости побелели, но это была не ярость, а собранность часовой пружины. В его голове уже выстраивались связи: неизвестная угроза, стоящая за ничтожеством, потенциальная опасность. Тактика.

Долей, словно очнувшись, захлопнул рот, на его лицо вернулось осознание, и на нём застыла маска чистого, животного ужаса. Он отшатнулся от стола, глядя на Любу, которая медленно убирала руку, с выражением ледяного, безразличного отвращения на лице.

Воздух в зале застыл, превратившись в густую, тягучую субстанцию. И тут же его разорвал пронзительный, истеричный вопль.

– Да как ты посмела?! – заверещал Долей, его лицо перекосилось от ярости. Указывая дрожащим пальцем. – Ты... ты что-то применила! Ты оболгала меня! Не верьте ей, дядя!

Но его лепет разбился о ледяную стену спокойствия Короля. Его тяжёлый взгляд пригвоздил племянника Гориха к месту.

– Ты, наверное, не знаешь, – прозвучало строго и неоспоримо, словно удар гонга, – но качупеллы не лгут. И могут заставить других говорить правду.

Король перевел взгляд на гостя.

– Горих, тебе разбираться.

И Горих, человек дела и прагматик до кончиков пальцев, даже не взглянул на опозоренного племянника. Он склонил голову в почтительном поклоне.

– Позвольте покинуть вас. Все договорённости между нами в силе.

Затем он повернулся к Любе, и его поклон на этот раз был глубоким и искренним.

– Благодарю за правду, госпожа, и за спасение наших жизней.

Вся делегация, как по команде, склонилась в молчаливом согласии. Горькая и неудобная правда была принята безропотно. Они развернулись и вышли из зала, уводя с собой своего верещавшего племянника, чья судьба была отныне предрешена.

Двери закрылись, и за столом остались только свои. Атмосфера сменилась на более расслабленную. Первым нарушил тишину Масиус, томно вздохнув.

– Как скучно без вас будет. Представьте, эти неполные два дня – и столько событий! А утро было само совершенство.

Они с Королём снова переглянулись и заулыбались той самой, знающей и опасной улыбкой, от которой по спине бегут мурашки.

– Хел, Масиус, ваши улыбки меня пугают, – фыркнула Люба, смотря на них с подозрением. – Да что случилось-то?

– Не думал, что Качупеллу что-то может напугать, – парировал Король, смеясь.

– Хел! Масиус! – притворно-грозно нахмурилась Люба.

– Ну, ладно, ладно, – сдался советник, поднимая руки в шутливой защите. – Дело в том, что этим утром, пока все ещё нежились в постельках, и только слуги вышли на работу, случилось одно приятное явление. Очень приятное. А для кого-то и редкое.

– А можно побыстрее? Без растягивания слов и предложений? А то уже хочется вас обоих ударить, – нетерпеливо перебила его Люба, сверкнув глазами.

– Конечно, конечно, – смеялся Масиус. – Такое чудесное утро!

– Ну? – уже почти грозила кулаком Люба.

– Весь дворец. Весь! Все живые существа в нём... кончали вместе с вами, мои замечательные друзья.

Он сделал театральную паузу, давая ей осознать сказанное.