Страница 25 из 62
Я захожу в дом, включаю свет на балконе и ставлю чайник. Потом я думаю о чайнике и о том, что он означает, и выключаю его. Потом я думаю о выключенном чайнике и о том, что это значит, и снова включаю его. Я коротко смеюсь над собой, один на своей кухне, потому что я тридцатитрехлетний пожарный, который просто позволил чайнику решать, готов ли он быть честным с самим собой.
Когда через несколько минут раздается стук, я открываю дверь, не спрашивая, кто это. Ханна там в своей рабочей флисовой куртке и джинсах, и ее лицо приобретает особую ясность, которая появляется, когда она плакала, закончила плакать и специально подошла к двери.
"Привет".
"Привет".
- Я не войду. - Она засовывает руки в карманы.
-Хорошо.
- Я собираюсь присесть. С тобой.
-Ага.
Я сажусь в кресло. Она садится рядом со мной и не прикасается ко мне, а я не прикасаюсь к ней. На балконе горит свет, ночь холодная, и миссис Халлавэй из соседнего дома выгуливает своего терьера в темноте, не видя нас, потому что глаза миссис Халлавэй уже не те, что раньше.
"Мне жаль", - в конце концов говорит Ханна.
- Это не твоя вина.
- Это немного моя вина. Потому что, если бы я просто ... остался, если бы я не...
"Ханна".
-Ага.
"Мы делаем это?"
"Делаю что".
"То, где мы говорим об этом".
Она выдыхает — почти смеется, двигая плечами. "Нет. Пока нет". Удар. "Я просто хотел посидеть здесь".
-Хорошо.
"Разве это странно?"
- Да. Я смотрю на темную улицу внизу. - Хотя все в порядке.
-Ага.
Мы сидим на холоде под лампочкой, пока терьер миссис Халлавэй ни на что не лает через две двери от нас, и мы сидим долго, ни один из нас не разговаривает, да и не нужно никому из нас.
В конце концов Ханна встает, идет обратно к своей машине, и я смотрю, как ее задние фары исчезают с моей улицы.
Я захожу в дом, выключаю свет на кухне и ложусь спать.
Мне ничего не снится. В контексте это милосердие.