Криминальный оракул

— Тогда правильно, что ты ее вырубила. – Нонна Тимофеевна влезла пальцами под паричок, почесала затылок. – Не хватало еще, чтоб весь самолет навернулся.

Рональд Петрович молчал, уставившись в дверь медпункта.

— Да и я как под наркозом стал. Руслашку хотел утащить подальше и сам не понимал почему. Знал только, что утащить его надо, и подальше, – задумчиво, медленно проговорил он. – Многовато как-то за одну жизнь. Там же и молодняк, и дети. А старикан-то этот – может, его сам Господь собрался призвать, когда к небесам-то близко были. А с Господом разве дело спорить, когда он душу к себе зовет?

Я почти ждала, что Рональд Петрович тоже отречется, откажется от охраны. И ошиблась.

— Вот что, – заявил он. – Вы, Евгения Максимовна, коли не можете – так и идите, не насильничайте себе душу да тело. А я чую, за Русланом надо смотреть. Что ж она ему за тетка такая, над ребенком эдакое творить?

— Может, ******, что тетка? – предположила Загребец. Пошуршала в карманах, достала пачку жвачки «Орбит», с локтя закинула себе в рот несколько подушечек. Обеспокоенной она не выглядела.

— Не знаю. – Я оглянулась еще раз и поймала взгляд Людмилы, с кем-то говорившей по телефону. – Не мне с этим разбираться.

— Ну, грабли не жму. – Метр-с-кепкой Загребец дотянулась до моего плеча и неожиданно сильно хлопнула по нему. – Бывай, телохранительша.

Я подхватила свой багаж. Но не успела выйти даже из коридорчика перед медпунктом.

— Евгения Максимовна! – Людмила с лицом ответственной секретарши почти подбежала ко мне. Требовательно протянула мобильник, чуть не тыча им в меня. – Артур Лаврентьевич звонит!

Я собиралась сама ему позвонить, чуть позже, когда переведу дух. Но мой наниматель решил иначе.

— Охотникова слушает.

— Евгения Максимовна? Это опять я вас беспокою. – Голос донельзя озабоченный. – Людмила сообщила, что в полете были какие-то затруднения. К сожалению, она не прояснила, что именно произошло. Я знаю лишь, что Василиса Ефимовна лежит без сознания..

— А про мой уход Людмила вам ничего не сказала? – Меня запоздало посетила мысль, что если Соколов узнает, что я подняла руку на Комарову, то, возможно, мне несдобровать.

Так что сейчас придется, что называется, фильтровать базар. То есть говорить очень и очень аккуратно.

— Нет. – Искреннее удивление.

А вот я не удивилась. В этом была вся Людмила: главное – состояние Василисы Ефимовны.

А ведь мой уход может повлиять на состояние Комаровой.

— Да, Артур Лаврентьевич, ухожу. Я не справляюсь. Василиса Ефимовна идет против всех инструкций безопасности. Можете спросить и Рональда Петровича, и Нонну Тимофеевну. Да и Руслана, если на то пошло.

Я говорила, а сама думала: а скажут ли упомянутые мной лица то, что было на самом деле? Встанут ли на мою сторону?

Пятьдесят на пятьдесят, безо всякой гарантии.

— Так что произошло-то? – нетерпеливо, почти раздраженно воскликнул он.

— Сейчас, во время перелета, Василиса Ефимовна попыталась при помощи своих способностей оказать помощь одному из пассажиров. Которому стало плохо, уж не знаю отчего, я не медик. Хотя на самолете, к слову, есть обученный персонал. А мы должны были лететь, не привлекая внимания!

Я ощутила злость, рвотное послевкусие во рту усилилось.

— В результате – уж скажу, как я это увидела, – Василиса Ефимовна начала вытягивать силы из меня, Руслана и еще кучи пассажиров, включая стюардесс. Самолет провалился в воздушную яму. – Я помолчала, но решилась сказать. Пусть уж Соколов узнает это лично от меня, это сделавшей. – Мне пришлось вырубить Василису Ефимовну посредством удара лбом по лбу. И после этого ситуация пришла в норму. Самолет благополучно долетел.

Я перевела дух.

— Вы хоть понимаете, что вы натворили? – глухо и как-то неожиданно беспомощно проговорил Артур Лаврентьевич.

— Понимаю, – отбрила я. – Не дала упасть самолету из-за безрассудства Василисы. Я не понимаю, отчего она ведет себя так, как ведет. И работать с ней дальше не нахожу возможным.

Я ожидала чего угодно: угроз, клятв, ругани. Все же неизвестно было, насколько серьезный ущерб мне пришлось причинить гадалке.

Но мой наниматель вопросил тоскливо и безнадежно:

— Вы точно хотите отказаться?

— Да, – твердо повторила я. – Может быть, кто-то еще справится с ее охраной. Но не я.

— Что ж. – Пауза. – Так тому и быть.