Страница 41 из 107
Это различие наглядно представлено на деньгах: венецианский монетный двор для каждого из городов на материке чеканил свои монеты, отличавшиеся изображением святых и местных гербов. Но вся чеканка происходила именно в Венеции, которая извлекала из этого прибыль, оставляя себе определенный процент драгоценного металла за изготовление монет.
«Венецианоцентризм» республики помешал формированию однородного правящего класса на территории ее материковых владений, что с течением времени превратилось в одно из самых слабых мест Венеции.
В то же время для установления централизованного управления не хватало людей и средств, и венецианские ректоры (то есть наместники), в теории обладавшие широкими полномочиями, на практике были вынуждены опираться на местный правящий класс. Разрыв между государством и материковой знатью, таким образом, становился все глубже. Нетрудно представить, какие чувства испытывал аристократ из богатого местного рода, вынужденный подчиняться какому-то патрицию, часто самому настоящему бедняку, которого интересовали лишь должность и позволявшее ему выживать жалованье.
Аристократы на материке не скрывали обиды и пытались сохранить свои привилегии, отправляя посланников в Венецию и протестуя против ректоров. Те же, со своей стороны, всячески избегали столкновений на протяжении 16 или 24 месяцев (столько длились полномочия), пытаясь выйти из ситуации без потерь для карьеры.
Венеция должна была думать о том, чтобы не подавлять больше необходимого местную автономию и не усугублять враждебность, которая могла стать опасной в кризисные моменты. Именно так и произошло во время войны Камбрейской лиги, когда часть аристократии на материке восстала против Светлейшей республики и поддержала императорские войска, тогда как народ сохранил верность Венеции. На следующий день после поражения в битве при Аньяделло Никколо Макиавелли с удивлением отмечал, что веронский крестьянин предпочитает умереть, нежели отречься от Венеции: «Вчера вечером один из них сказал епископу, что он всегда был предан знамени святого Марка и хочет умереть вместе с ним, а без него жить не хочет; епископ приказал его повесить».
В самых крупных городах было по два венецианских ректора: подеста, который осуществлял судебные функции, следил за общественным порядком и управлял городскими учреждениями на основе уставов, и капитан, отвечавший за военную составляющую и занимавшийся сбором значительной части налогов. В очень больших городах был еще казначей, который отвечал за финансы города. В более мелких городах был только один ректор, осуществлявший функции как подеста, так и капитана.
В конце XV века 130 патрициев из 831, занимавших государственные должности (от дожа до командующих галерами, что часто было первым этапом карьеры молодых аристократов), находились на материковых землях, В Падуе, самом крупном городе Стато да Teppa, было шесть или семь присланных из Венеции патрициев — очевидно, что нельзя говорить ни о нашествии иностранного правящего класса, ни о тотальном контроле над подвластными городами.
Главной обязанностью ректоров было исполнение функций апелляционного суда, что являлось одним из способов поддержки жителей: крестьяне знали, что венецианский судья мог защитить их от произвола местной знати, и именно этот факт — по крайней мере, отчасти — объясняет причины поддержки народом венецианского правительства.
Одним из самых громких случаев вмешательства венецианских судей в защиту подданных на материке был процесс против Паоло Орджиано, которого в 1607 году приговорили к пожизненному заключению за насилие над девушкой из его деревни. Весьма вероятно, что именно эта история легла в основу «Обрученных» Алессандро Мандзони: это один из немногих процессов, рассматривавшихся Советом десяти, документы которого не были уничтожены. Паоло был мелким дворянином и вместе с другими аристократами и лихими ребятами заправлял всеми делами в деревне Орджиано, расположенной примерно в 40 километрах от Виченцы. Одной из его жертв стала молодая крестьянка Фьоре Бертола, жившая с матерью. Несмотря на угрозы, девушка вышла замуж за своего жениха Винченцо Гальвана, но Паоло похитил ее и увез в свой замок, где постоянно подвергал насилию. Его деяния оставались безнаказанными благодаря защите его дяди, графа Сеттимио Фракандзана, однако на его пути встал монах Людовико Одди, уговоривший молодых супругов обратиться к венецианскому подеста Виченцы. Тот, однако, не вмешался, а дядя-граф убедил епископскую курию начать процесс против монаха. В итоге дело закончилось в Венеции: Совет десяти устроил широкий процесс, в котором участвовали 14 обвиняемых, 50 жертв (Орджиано и его приспешники были серийными насильниками молодых крестьянок) и 144 свидетеля, после чего справедливость наконец восторжествовала. Как мы видим, главные участники этой истории очень похожи на персонажей романа, написанного в XIX веке. Возможно, Мандзони изучал протоколы судебного процесса в годы, когда Милан был столицей Ломбардо-Венецианского королевства и туда перевезли из Венеции архив Совета десяти. Именно к тому времени (1824) относится первый вариант романа под названием «Фермо и Лучия».
Экспансия на материк в итоге оказала влияние и на язык Венеции. Большую роль в этом сыграла иммиграция, вызванная эпидемиями чумы, когда было необходимо восполнять население обезлюдевшего города. Некоторые признаки этого процесса можно наблюдать уже после Черной смерти 1348 года: для того чтобы стать гражданином Венеции, стало достаточно прожить в ней два года, а не 15, как было прежде. Гораздо более глубокими были иммиграционные волны после чумы 1575 и 1630 годов (во время первой умерло 30 процентов венецианского населения, во время второй — 40). Приехавшие с материковой части люди занимались традиционными ремеслами и изменили социальное полотно Венеции: город моряков превратился в город ремесленников. Прежние лингвистические формы сохранились в консервативных районах периферии, тогда как в передовых центральных зонах они были забыты, как, впрочем, происходило и в других местах. В наши дни следы старого венецианского языка можно обнаружить в диалекте Кьоджи — таким образом, этот диалект стал более венецианским, чем сам венецианский.