Страница 67 из 81
Он чуть пошевелил правой рукой. Бережно, стараясь не задеть меня кровоточащими, воспаленными ссадинами на своих собственных ладонях, Слава провел костяшкой указательного пальца по моей скуле. Жесткая, обветренная кожа царапнула лицо. Он стер засохшую каплю грязной воды, которая осталась там после моего утреннего падения на скользких корнях в овраге. Движение было лишено торопливой, суетливой страсти, в нем крылась тяжелая, сдержанная нежность мужчины, хорошо знающего цену чужой физической и душевной боли.
Я не отвела взгляд. Не опустила глаза в притворном смущении. Мне нечего было прятать в этой темноте. В этот конкретный момент, в пропахшей соляркой машине посреди бушующей стихии, я ощущала себя по-настоящему красивой. Это была честная, суровая красота выживания, не нуждающаяся в дорогом омолаживающем креме, правильных ракурсах или архитектурно выверенном освещении галерей. Это была суть, очищенная от социальной шелухи.
Слава наклонился ближе. Его губы коснулись моих.
В этом поцелуе не было юношеского гормонального напора, агрессии или попытки быстро сбросить накопившееся напряжение тяжелого дня. Он был медленным, вдумчивым, глубоко осознанным, словно инспектор пробовал на вкус саму реальность, в которой мы оказались заперты. Я почувствовала солоноватый привкус морозного воздуха, смолы и того самого крепкого, перепревшего в железном термосе чая с чабрецом, который мы молча делили час назад.
Я ответила ему, подавшись корпусом вперед навстречу. Осторожно, контролируя каждый миллиметр, чтобы не потревожить разошедшиеся края ран под повязками, я положила забинтованные кисти на его грудь. Плотная, жесткая ткань куртки зашуршала под слоями марли. Под курткой ровно и невозмутимо билось его сердце. Я оперлась на этот ритм, как на единственную надежную опору в стремительно меняющемся мире. Все мои давние страхи, все комплексы и сомнения в собственной значимости, старательно взращенные годами выверенного брака, просто перестали существовать. Их выморозило суровым уральским холодом, вымыло ледяным дождем и выжгло этим коротким, честным прикосновением.
Слава мягко отстранился, его дыхание сбилось всего на долю секунды. Он перехватил край соскользнувшего зимнего спальника и потянул его выше, укрывая мою шею от гуляющего по кабине сквозняка.
- Держи руки ближе к себе, Спицына, - произнес он тихо, его низкий голос вибрировал в тесном пространстве УАЗа. - Пусть раны греются. Завтра нам понадобятся твои здоровые пальцы. Музейные архивариусы не простят, если мы уроним эти бумаги в грязь на последнем километре пути.
- Не уроним, Донцов, - ответила я, прячая озябшие кисти в тепло его фланелевой рубашки.
Снаружи ветер с новой силой обрушился на металлический кузов, швыряя в заледенелые стекла пригоршни колючего снега. Но внутри машины воцарился монолитный, нерушимый покой. Я закрыла глаза, слушая мерное дыхание инспектора, и ясно понимала, что мне больше никогда не придется быть удобной тенью в чужой жизни.