Страница 44 из 81
Глава 20: Истерика на болоте
Глава 20: Истерика на болоте
- Трясина холодная. Если она уже не чувствует пальцев ног, у нас минут сорок до начала необратимых процессов, - голос Славы прозвучал абсолютно сухо, его слова едва не унесло резким порывом ледяного осеннего ветра, гуляющего по каменистому гребню.
Он опустил тяжелый, потертый по краям армейский бинокль и молча протянул его мне. Металлический корпус обжег озябшие пальцы. Я прижала холодные окуляры к глазам, настраивая резкость рифленым колесиком. Сквозь серую, плотную дымку, висящую над гигантской торфяной чашей внизу, картина приблизилась с хирургической, безжалостной четкостью.
В этом пейзаже не было ни капли сказочной таежной романтики. Торфяное болото представляло собой мертвое, бурое пространство, усеянное выбеленными временем корягами и островками ржавого, поникшего камыша. Запах стоячей воды, сероводорода и метана, казалось, долетал даже сюда, на высоту гряды. Там, метрах в трехстах от твердого берега, барахталась Инга.
Она завязла чуть выше колен. Ее знаменитое бежевое кашемировое пальто, в котором она так гордо вышагивала по асфальту мегаполиса и парковке нашего поселкового магазина, теперь насквозь пропиталось ледяной черной жижей. Дорогая, тяжелая ткань превратилась в свинцовый панцирь, который неумолимо тянул ее вниз. Демисезонные сапожки на каблуке, оставшиеся где-то там, в глубине чавкающей трясины, давно перестали служить опорой. Рядом с ней, на относительно сухой и плотной кочке, густо поросшей клюквой, стоял Мишка-Рваный в своей раздутой грязной фуфайке и высоких резиновых болотниках.
Я видела, как молодая женщина бьется в истерике. Ее рот был широко открыт в крике, которого мы не могли услышать из-за расстояния и гула ветра в ушах. Она отчаянно, цепко дергала Мишку за рукав, требуя, умоляя, приказывая. Городская жительница, привыкшая к тому, что за деньги можно купить любой сервис и решить любую проблему, всё еще искренне верила, что пачка пятитысячных купюр способна заставить трясину расступиться, а уральскую тайгу - извиниться за неудобства.
Но Мишка-Рваный жил по другим законам. Я отчетливо увидела в линзах бинокля, как он грубо, с силой вырвал свою руку из ее скрюченных, испачканных торфом пальцев. Он брезгливо сплюнул прямо в бурую воду у ее ног. Затем просто развернулся и тяжелым, размеренным шагом опытного браконьера пошел в сторону спасительной кромки леса, привычно перепрыгивая с кочки на кочку. Он бросил ее. Оставил замерзать, резонно рассудив, что тащить на себе запаниковавшую, неконтролируемую горожанку по гиблому торфянику - это верный способ уйти на дно вместе с ней. Никакие деньги не стоят того, чтобы захлебнуться в болотной жиже.
Я медленно опустила бинокль и вернула его инспектору. Внутри меня не шевельнулось ни торжества обманутой жены, ни мстительного злорадства, ни желания посмотреть, как пресловутая карма наказывает разлучницу. Мой мозг, натренированный десятилетиями работы в экстренных ситуациях процедурного кабинета, мгновенно отсек все социальные и личные связи. Передо мной был не враг. Передо мной был человек на первой стадии глубокой гипотермии.
- Надо спускаться, - ровно сказала я, поправляя широкие лямки штурмового рюкзака на плечах.
Слава посмотрел на меня исподлобья. Его обветренное, красное от мороза лицо оставалось непроницаемым.
- Если мы сейчас спустимся в эту чашу, мы потеряем фору, - произнес он с безжалостной прагматичностью бывшего спасателя. - Нам придется делать большой крюк по низине, тащить ее на твердую землю. К заимке мы сегодня точно не выйдем. Ты сама вчера по телефону просила обогнать их любой ценой.
- Она дрянь, Донцов. И пустая, как барабан, - я посмотрела ему прямо в выцветшие, серые глаза. - Но тайга чеков не выдает. Если мы ее там оставим, через час у нее начнется фибрилляция желудочков, а к ночи остановится сердце. Позволить человеку умереть от переохлаждения, пока я иду за старыми деревяшками - это профнепригодность. Я давала клятву. Спускаемся.
Слава чуть заметно кивнул в свою густую бороду. Ему не нужны были дополнительные аргументы. Он уважал этот сухой, профессиональный выбор, лишенный как излишнего гуманистического пафоса, так и бабьей мстительности.
Мы начали спуск с противоположной стороны Каменной гряды. Здесь уклон был более пологим, густо поросшим жестким, колючим кустарником и стелющимся можжевельником. Как только мы ушли с открытого гребня, ветер заметно стих. И в этот момент лесной адреналин, державший меня в тонусе последние два часа экстремального подъема, начал стремительно вымываться из крови. Тело тут же предъявило полноразмерный счет за риск на сыпухе.
Ссадины на моих ладонях вспыхнули режущей, пульсирующей болью. Кожа, глубоко рассеченная острыми краями сланца, саднила так, словно в открытые раны насыпали крупной соли и битого стекла. Я остановилась, тяжело привалившись спиной к стволу кривой, низкорослой березы.
- Стой, - бросила я Славе.
Скинув рюкзак на влажный мох, я непослушными, перепачканными в серой каменной пыли и запекшейся крови пальцами расстегнула боковой карман. Достала рулон стерильного бинта. Работать одной рукой было дьявольски неудобно. Я зажала кончик белой марли зубами, сделала плотный виток вокруг левой ладони, перетянула, закрепив узел. Затем то же самое, кривясь от жгучей боли, проделала с правой рукой. Ткань мгновенно пропиталась сукровицей и грязью, приобретая неопрятный сероватый оттенок, но края ран хотя бы перестали болезненно расходиться при каждом сжатии кулака. Треккинговые ботинки на моих ногах сидели как влитые - заживший голеностоп, намертво стянутый кевларовой шнуровкой, не подавал никаких сигналов тревоги. Я забросила тяжелый рюкзак обратно на плечи.
Когда мы вышли к кромке болота, запах гниения стал почти осязаемым, оседая горьким привкусом на языке. Под массивными подошвами захлюпала черная, маслянистая жижа. Буран тревожно заскулил, переминаясь с лапы на лапу на твердой земле - умный пес инстинктивно отказывался идти в топь, чувствуя смертельную опасность скрытых пустот.