Страница 103 из 114
Мы сворачиваем за поворот. В абсолютной тишине леса я слышу тихое журчание вдалеке – ручей. В самом случайном месте, но я не видел его целую вечность. Я просто помню, как слез с лошади после той первой поездки и прыгнул в воду, как будто я был умирающим с голоду человеком, а "ручей" - это шведский стол "все, что можно съесть", в то время как ма кричала что-то о клещах. Мне было все равно (и я не заметил галочки).
Я наслаждаюсь каждым кусочком одиночества, по крайней мере, пока мы не подходим все ближе и ближе к ручью, и когда он появляется в поле зрения, я замедляю приготовление тирамису, вытягивая шею, чтобы увидеть собак впереди меня. ‘Останься!’ - кричу я. ‘Останься. Останься, останься..."
Я повышаю голос, но Бу и Скаут, конечно, сдерживаться нельзя. С радостным тявканьем они прыгают, шлепая, по мелководью, их хвосты разбрасывают повсюду капли воды. Я не могу сдержать улыбку, которая появляется на моем лице, или смех, который раздается вскоре после этого. Это прямо из фильма.
Но внезапно, в не очень мягком движении воды, потревоженной красивыми собаками, в золотых лучах солнца, проглядывающих сквозь деревья, которые расступаются, чтобы впустить свет, я чувствую ее.
Может быть, до Иордании эта тропа была бы прекрасна сама по себе, но теперь, когда солнечный свет падает мне на лоб, и я останавливаю Тирамису, его копыта мягко стучат по гладким камням на углу небольшого ручья, я чувствую то же самое, даже когда она была совсем рядом со мной. Облака разошлись, и всю дорогу домой было голубое небо.
Черт возьми, думаю я про себя, нежная рука на гриве Тирамису, ей бы это понравилось.
Я слышу ее голос в своей голове. Она занимает мою жизнь, мое сердце, мою голову. Она стала частью моей семьи. Все, от моей дочери до моих собак, чувствуют это теперь, когда ее нет.
Копыта Тирамису взбивают воду. Бу и Скаут лают в унисон. Боже. Я позволяю себе рассмеяться. ‘ Давай! - Что? - зову я. - Серьезно?
Они продолжают лаять, издавая всевозможные хриплые звуки, и когда Скаут возвращается первым, весь взволнованный, с навостренными ушами, он такой большой, что я могу слегка наклониться и потрогать его неряшливую, влажную шерсть. Собаки продолжают прерывать тишину, так легко заполняя ее тем, что может показаться мне бессмысленным, но я знаю, что для них это настоящее удовольствие.
Заполняя тишину.
Пока я слушаю их игру, к которой присоединяется взволнованное ржание Тирамису, когда вода плещется у его копыт, я, наконец, начинаю понимать, что значит заполнить эту тишину. Ненавидишь тишину. Нуждаешься в чем-то, что избавило бы от одиночества с твоими мыслями, когда оно длится слишком долго. Забыть тишину, когда Шарлотта уехала в первый раз, и моя мама присматривала за Тали, и в доме не было ни звука. Только глухой скрежет слабой стены в хозяйской спальне, когда налетает ветер, время от времени включается и выключается кран, спускается вода в унитазе, ноги ненадолго ступают по ковру, а затем по кафелю. Я думаю о том разговоре, который у меня был с Джордан, о том, как она продолжала, и продолжала, и продолжала. Я дорожу своим молчанием, но если бы она была рядом, она заполнила бы его, и, возможно, моя жизнь сложилась бы совсем по-другому. Возможно, сегодня я бы знал, как доверять. Как любить.
И все же, когда собаки уходят обратно, и мы снова прогуливаемся под деревьями, тень колышется в просветах листвы, я вспоминаю кое-что, что она небрежно сказала во время того разговора. Бросал слова в воздух до тех пор, пока он полностью не наполнился звуком, без малейшего намека на тишину.
Триста голов крупного рогатого скота. Монтана.
Это бред? На этот раз у меня что, галочка?
Мое сердце колотится о грудную клетку, и я ускоряю шаг по тропинке. Я подгоняю Тирамису к ферме. ‘Вперед!’ Я окликаю собак, которые окружают нас дугой и идут впереди по тропинке.
Ни за что. Это никак не могло быть правдой. Я думаю, это была просто идея. Просто что-то такое, что она сказала, просто чтобы сказать это. Возможно, я в полном бреду. Слишком далеко зашла болезнь Лайма или что-то в этом роде. Но я клянусь, я клянусь, что в этом есть правда. То, как Джордан произносила каждое слово, которое любой бы счел пустяком, имея такой вес, желание уйти от всех своих обязанностей и стресса так ясно читалось в ее глазах. Монтана. Этого не могло быть.
Как только я завожу Тирамису и собак в загон и останавливаюсь, я выхожу из седла, затем похлопываю себя по рукам и ногам. Никаких галочек.
Моя сестра ждет у выхода, чтобы помочь забрать все принадлежности из "Тирамису". Она выжидающе прислоняется к столбу, вероятно, удивляясь, почему я себя обыскиваю. Я открываю рот, чтобы объяснить, но она безмолвно поднимает правую руку и то, что она держит в ней: нелепо большой розовый бокал в оранжевый горошек. Слегка уродливый, довольно яркий и полностью принадлежащий некоему Джордану Гутьеррес-Хокинсу.
Дело не в том, что у меня есть особая потребность вернуть стаканы их владельцам. Не то чтобы я искал предлог, чтобы сделать этот потенциально опасный шаг вперед и отправиться на охоту за женщиной моей мечты, но, по крайней мере, этот второй я ищу.
Потому что в этот момент я понимаю, что мне никогда не понравится ни один ручей, ни одна тропа, ничего подобного, если я не пойду за ней, пока у меня есть шанс.