Притворись её мамой

И что теперь делать? Может, нужно бежать, пока не поздно? Вот только куда?

Засыпаю далеко не сразу, несмотря на скопившуюся за день усталость. Поцелуй Стаса обнулил её. В кровь будто впрыснули допинг.

Я ворочаюсь в кровати без сна. А потом, когда все-таки засыпаю, мне снятся сны о том, как жесткие мужские губы снова меня целуют, доводя до исступления…

Утром чувствую себя больной какой-то очень опасной болезнью. Имя этого недуга — Стас.

Он не уходит из головы ни на минуту. А как только я что-нибудь подумаю о нём — тело реагирует жаром в груди и внизу живота.

Анечка прибегает пожелать мне доброго утра.

Обнимаю её, и становится немного легче. Чистые детские эмоции немного прочищают голову. Позволяют отвлечься. Я болтаю с малышкой, заплетая ей волосы. А затем мы вместе спускаемся завтракать.

Стаса нет. Мы едим без него.

Катерина ставит на стол передо мной тарелку с ароматным дымящимся омлетом, и я от души благодарю её.

Ане тоже подают омлет.

Девочка сидит с важным видом в своём кресле и ждёт, что кто-нибудь станет упрашивать её позавтракать. Но этого, разумеется, не происходит.

Её няни почему-то нет. А я не поддерживаю такие педагогические подходы.

Спокойно завтракаю, поглядывая на малышку краем глаза.

— Поколми меня! — говорит Аня, поняв, что ждать бесполезно.

— Зачем? Тебе уже четыре. В этом возрасте нужно уметь делать это самой.

— Я маленькая!

— Ну… не взрослая, конечно, но не младенец ведь уже.

Спокойно откусываю кусочек поджаренного тоста и запиваю его чаем.

— Тогда хочу к вам! За большой стол! — капризно заявляет Аня.

Кошусь на её столик, приделанный к специальному высокому детскому стульчику. По нему уже разбросаны крошки омлета, который девочка отщипнула пальцами и раскидала вокруг.

— Хорошо, давай. Пожалуй, ты уже достаточно большая, чтобы есть за общим столом.

Переставляю тарелку с её омлетом на большой стол, отцепляю от кресла приставной столик и двигаю Аню вместе с креслом к общему столу.

За нашими спинами слышится стон Катерины. Кажется, она переживает за белоснежную скатерть.

— Есть большое полотенце? — спрашиваю я у неё. — Сейчас можно постелить его, а на будущее нужно будет придумать какую-нибудь клеёнку или подставку типа плейсмата.

— Найдём! — Катерина убегает на кухню, а затем возвращается с широким кухонным полотенцем, которым мы накрываем скатерть под тарелкой ребёнка.

— Ну что? — спрашиваю у Ани. — Пойдёт?

— Да!

Кажется, девочка очень рада оказаться за одним столом со взрослыми. Она просто светится от восторга и важности.

— Тогда бери ложку!

— Ага!

Анечка обхватывает пальцами ручку столового прибора, уверенно поднимает его и принимается за свой завтрак.

Не знаю, правильно ли я поступаю. Опыта общения с маленькими детьми у меня по сути нет. Опираться могу только на воспоминания из собственного детства.

Мы с Ликой точно сидели за большим столом и ели самостоятельно с пелёнок. Потому что денег на специальные детские стульчики со столиками у бабушки не было. И лишней еды тоже.

Не голоден — свободен. Больше достанется остальным.

За разбросанный по столу омлет мне бы вообще по жопе дали.

Отчитывать Аню за неуважение к еде сейчас, пожалуй, рановато. Нельзя загонять ребёнка в суровые рамки с ходу. Потом, постепенно объясню ей, как аккуратно есть и почему это важно.

Колет горкой мыслью, что я зря планирую это. Не будет у меня, скорее всего, возможности что-то объяснять Ане потом.

Я должна рассказать Стасу правду. И тогда он тут же выгонет меня из этого дома.

Стоит мне подумать об этом — как на кухню заходит Стас.

Он почему-то не садится за стол. Подходит к дочери, никак не комментируя её перемещение за общий стол, желает доброго утра, целует в лобик.

А меня начинает затапливать волна мучительного стыда. Вспоминаю, как мы целовались вчера в коридоре. Как чуть не занялись сексом прямо там…

Щеки горят огнём. И тост, который я жую, совершенно теряет вкус.

— Лика, — произносит Стас совершенно спокойно, — после завтрака зайди в мой кабинет. Поговорим.

Я так сильно смущена, что просто боюсь поднять на него глаза.

А когда наконец нахожу в себе силы отмереть и повернуть голову — вижу уже только спину уходящего из столовой мужчины.