Страница 30 из 124
Глава VII Исповедь
В тот вечер он был страшно возбужден, и, кажется, даже не пытался скрыть свое возбуждение. Собственно, он и не мог бы его скрыть, как бы ни старался. Жар творения нашел на него – все прежние порывы, все изнурительные радости. Дар дремал, как лев в чащобе, и вот он выпрыгнул, голодный, алчный лев. Месяцами не брался он за кисть; месяцами душа проворно уклонялась от самой мысли о живописи, довольствуясь лишь видом красоты. Неделю тому назад, спроси он себя, будет ли снова писать, он бы скорей всего ответил: «Да нет, пожалуй». Вот как не знает человек собственной природы! Но теперь этот лев стоит над ним, и лапой давит грудь, и сколько производит шума!
Теперь он понял, что последние несколько месяцев были как бы прелюдия; не писать нельзя – иначе спятишь; все остальное – вздор. Еще он понял, что писать он может в единственной манере – манере Прайама Фарла. Если откроется, что Прайам Фарл не погребен в Вестминстерском аббатстве; если поднимется скандал, и будут неприятности с законом – ну что ж, тем хуже! Но он будет писать.
Не ради денег, заметьте! Попутно, разумеется, и деньги будут. Это само собой. Впрочем, он уже успел совсем забыть о финансовой стороне жизни.
И вот он бродил взад-вперед по гостиной на Вертер-стрит, протискиваясь между буфетом и столом, сокращая круги вокруг камина, возле которого сидела Элис с приспособлением для штопки на коленях, в очках – она надевала очки, когда надо было подробно разглядеть что-то очень темное. Гостиная была ужасна в прелестном духе Патни: гравюрки по картинам Б. У. Лидера, чл. Корол. академии, навязчиво жизнеподобные обои, ярко-коричневая мебель о ребристых ножках, ковер, имевший все черты отставной гувернантки, пристрастившейся к спиртному, темное облако на потолке над сильной лампой. К счастью, эти подробности его не раздражали. Они и не могли его раздражать: он их не видел. Когда его глаза не радовались красоте, они и вовсе отвлекались, куда-то уходили от впечатлений мира. Что же до меблировки, понятия его на этот счет были весьма просты: в доме должно быть кресло.
— Гарри, – сказала его жена, – может, тебе бы лучше присесть, как думаешь?
Спокойный голос здравого смысла остановил его кружение. Он посмотрел на Элис, она сняла очки и посмотрела на него. Печатка мотнулась на часовой цепочке. Его и раньше подмывало довериться кому-то, а рядом с ним была жена, человек не просто под рукой, под боком, но самый подходящий человек. И – подступило: все-все ей рассказать; она поймет; всегда все понимала; и никогда себе не позволяла всполошиться. Самые немыслимые происшествия, едва ее коснувшись, как-то сразу превращались в простейшую, привычнейшую повседневность. Такая катастрофа с пивоварней! Она же отнеслась к ней так, будто руины пивоварен – зрелище, которое мы наблюдаем на каждом перекрестке.
Да-да, надо все ей рассказать. Три минуты назад он и не помышлял рассказывать ей, или кому бы то ни было, что бы то ни было. В одну минуту он решился. Открыть ей свою тайну, и это плавно подведет к картине, которую он кончил.
— Послушай, Элис, – начал он. – Мне надо с тобой поговорить.
— Ну, – сказала она. – Только б лучше ты поговорил со мной сидя. Не знаю даже, и что такое в последние дни на тебя нашло.
Он сел. И вдруг она ему уже не показалась такой уж близкой. Весь их брак вдруг представился ненатуральным – каким-то даже не вполне реальным. Он не знал, что годы проходят прежде, чем между мужем и женой установится подлинная близость.
— Понимаешь, – сказал он. – Генри Лик не мое настоящее имя.
— Правда? – она усмехнулась. – Ну и что с того?
Она ничуть не удивилась, узнав, что Генри Лик не его настоящее имя. Женщина мудрая, она умела понимать превратности судьбы. И она за него вышла просто потому, что он есть он, такой особенный, немного странный (хоть обаяния этой странности она бы не сумела описать).
— Ну, если, конечно, ты не убил кого-то или тому подобное, – прибавила она с ясной улыбкой.
— На самом деле – я Прайам Фарл, – выговорил он хрипло. Хриплость происходила от застенчивости.
— Но Прайам Фарл, по-моему, был твой хозяин.
— По правде говоря, – сказал он, нервничая, – тут произошла ошибка. Та фотография, которую ты получила, была моя фотография.
— Ну да, – она сказала. – Это я знаю. И что же дальше?
— Ну, то есть, – заторопился он, – это слуга мой умер, не я. Понимаешь, а доктор, когда пришел, решил, что Лик – это я, и я не стал его разубеждать, это так сложно, ну, и я не решился. Оставил все, как есть, – но были и еще причины. Ты же знаешь, какой я..
— Даже не понимаю, и что ты мне такое здесь рассказываешь?
— Ну как же ты не понимаешь? Все так просто. Я Прайам Фарл, и у меня был слуга, Генри Лик, и он умер, а подумали, что это я. Но это был не я.
Он увидел, как лицо у нее изменилось и сразу снова стало прежним.
— Так, значит, этого Генри Лика похоронили в Вестминстерском аббатстве вместо тебя? – голос был мягкий, увещающий. И эта поразительная женщина снова надела очки и взялась за иглу.
— Ну да, разумеется.
И тут его прорвало, он рассказал ей все, сперва с середины и до конца, потом вернулся опять к началу. Он ничего не утаил, и никого, кроме леди Софии Энтвистл.
— Понятно, – заключила она. – Но ты ни слова никому не говорил?
— Ни слова.
— Я бы на твоем месте так бы и помалкивала, – почти шепнула она. – Так лучше будет. И на твоем бы месте я не переживала. Я все поняла, как все случилось, и хорошо, что ты мне рассказал. Ты только не переживай. В последние дни ты весь извелся. Я думала, это из-за моих денег, ан нет, оказывается. Но может, с того пошло. А теперь лучше всего – возьми и все забудь.