Страница 50 из 81
Примирительным голосом добавляю, что и так лишаюсь интересного рассказа Жанны, а до некоторой степени – и своей субъектности, отчего присутствующие вздрагивают, поскольку не ожидали от меня таких слов. Поставив сестру на место со всей душевностью, я спрашиваю, далеко ли отсюда моя операционная. Нет, оказывается, недалеко, непосредственно за стеной. Выясняется, что, хотя я еще не вполне покойный, пространство и время мне предоставляются уже в облегченном виде: они сами идут мне навстречу, и я уже не должен их преодолевать. Я слышу, как, входя в операционную, сестра делится с кем-то своими впечатлениями. У нее возникло твердое ощущение того, что в течение нескольких минут она была в Париже. На этих словах от нее начинает пахнуть духами «Chanel № 5». Дальнейшего я не слышу, поскольку душа моя вновь покидает больницу. Вернется ли? Да, теперь я не литературный демиург – и вместо величавого знания всех обстоятельств пропущенные мной вещи должен суетливо выуживать из их самовидцев. Рассказ Жанны, как мне говорили, был довольно ярким, но не сногсшибательным, поскольку либидо у слушателей практически отсутствует. Теперь это обычная информация, неотличимая от тривиального алиби в ближайшей блинной. В последнем предложении, кажется, некий переизбыток аллитераций. Где-то я их определенно слышал. Или услышу? Право, после автокатастрофы я порой натурально заговариваюсь: аварии, как известно, случаются не только на автотрассах, но и в головах. В сухом остатке: к специфическому своему ремеслу Жанна пристрастилась довольно рано. Ее отношение к работе немеркантильно, но является, по ее мнению, родом призвания. Далее, по словам рассказчицы, идет в буквальном смысле голая фактография. Повествование течет спокойно и неторопливо. Итак, чему же она была свидетельницей на Бармалеевой? Услышав шаги на лестнице, женщина привычно приклеивается к дверному глазку – и видит Лёлека, подходящего к двери Литвиных. Дверь странным образом приоткрыта. Лёлек, однако же, не заходит, а звонит. Прождав минуты полторы, он входит – и вскорости выходит. Замечательно выходит.. – Вскорости – это сколько? – спрашивает душа Чистова. Зная расслабленный образ жизни Жанны, он понимает, что вскорости в ее представлении может длиться довольно продолжительное время. Нет: судя по тому, что в ожидании Лёлека ею было выкурено полсигареты, речь шла о минутах двух-трех. Но это не так уж мало. Душа конвоира замечает, что за это время она успела бы прикончить всех жильцов этой лестничной площадки. Душа майора благодарит конвойного за комментарий и говорит, что придерживается ровно того же мнения. Теперь, с его точки зрения, важно, чтобы это мнение разделил подследственный. – Разделяешь? – интересуется душа конвоира. – Отнюдь, – отзывается душа Лёлека, и все разом поворачиваются в его сторону. – Как вы сказали? – переспрашивает душа майора Чистова. – Я сказал: отнюдь. – Душа Лёлека испытывает легкий дискомфорт, смешанный с гордостью. – Сказал и сказал, да? Мало ли что говорю, да? – Это Париж так действует, – задумчиво говорит душа Литвина. – Знакомая история. Жаннина душа – Лёлеку: – Ты сейчас говоришь, как профессор. Даже я не позволяю себе таких слов. Легкий ветерок теребит края тента.
Пахнет жареными каштанами и бензином. Лёлек явно смущен. Уголовно-процессуальное выражение лица сменяется почти что растерянностью. Он краснеет. – Вы не мечтали стать профессором? – интересуется душа Литвина. На заднем фоне возникают пневматические эффекты – так, будто кто-то зажимает себе рот, чтобы не расхохотаться. Это душа Жанны. Подавляя приступы смеха, она произносит сдавленным голосом: – Конечно, мечтал, как всякий мальчишка! Кто в детстве не мечтает стать профессором.. Чего вы смеетесь, господин конвоир? Теперь Жанна уже открыто хохочет. Все вздрагивают, потому что конвоир запевает без предупреждения: Не для меня цвету-у-ут сады, В долинах рощи расцвета-а-ют.. Сильный грудной голос. Талантище. Самородок. Автор этих строк не в силах скрыть восхищения. Он говорит, что конвоиру бы в Италию, в Ла Скала. Но поющий связан по рукам и ногам работой. По крайней мере, по рукам – поскольку к нему пристегнуто сопровождаемое лицо. Лёлек демонстрирует замысловатый жест, призванный подчеркнуть, что жизнь сложна и многообразна. Внезапно он осознаёт, что рука его свободно двигается: до сих пор он был вроде бы прикован к своему собеседнику наручниками.. Под ироническим взглядом конвоира делает несколько энергичных взмахов обеими руками. – Привык уже за ручку-то ходить? – конвоир улыбается. Подследственный соединяет руки в замок и, мягко наклонив голову, произносит: – Ну что ж, уважаемые, вернемся к нашим неправильным глаголам? Посреди немой сцены душа Лёлека сутуло проходится до ближайшего платана. Кладет ладонь на ствол и смотрит, как прямо сквозь нее ползут муравьи. Однажды он шел по улице мимо какой-то телестудии (ему тогда было безразлично, где ходить). К нему подошел оператор и спросил, не мог ли бы он уделить два часа своего бесценного времени и поучаствовать в съемке учебного фильма о неправильных глаголах. У Лёлека тогда как раз было время.. В руках майора мелькнули блокнот и ручка. – Как фильм назывался? Лёлек ответил не сразу, словно перебирал названия снятых при его участии фильмов. – «Неправильные глаголы». Там он играл студента из юго-восточной Азии, который приехал в РФ, чтобы понять английские неправильные глаголы. Он – совесть своего курса. На семинаре вдруг начинают говорить о посторонних предметах, и этой фразой он возвращает коллектив к основной теме. – Это что же за глаголы такие? – спрашивает, прислонясь к платану, душа конвоира. – Не могу знать, – отвечает душа Лёлека. – Мне дали на бумажке только одну фразу. Какие-то они, короче, сильно неправильные, да? Душа конвоира хмурится. – Всякая антигосударственная деятельность начинается с неправильных глаголов. Это замечание полностью игнорируется Лёлеком. Войдя во вкус, он рассказывает, как однажды менял трубы в квартире какого-то медицинского светила. По окончании работ левый по убеждениям медик повел рабочих в ресторан. Показывает, как профессор ел (в руках его вилка и рыбный нож), как пил, промокал губы салфеткой, доставал портмоне и, расплачиваясь, одну за другой извлекал из него купюры. Профессорская жизнь предстает во всём ее блеске.