Актер

Я остановился наравне с Джонатаном, отделенный от него рядом скамей, и заметил, что с балюстрады балкона над сценой свисает черная тряпка. Патрик обеими руками ухватился за спинку стула и какое-то время не двигался с места. А когда пошевелился, в его руках был уже не дешевый пластиковый стул: физическое усилие превратило его в тяжелое дубовое кресло, которое Патрик поволок через сцену. Я не понимал, к чему это все, даже когда он поставил стул под черной тряпкой. Но когда он забрался на стул с ногами и продел руку через петлю – теперь я уже видел, что это не забытые кем-то хореографические лосины, а что-то, что он привязал сам, – до меня дошло. В горле встал ком, я взглянул на Джонатана. Он завороженно наблюдал за происходящим.

Патрик подергал удавку, проверяя на прочность. Пробормотал молитву – слов было не разобрать – и повернулся к нам с хладнокровием, за которым металась плохо скрытая уязвимость. Лишившись привычной бравады, самоуверенности, харизмы, он изменился почти до неузнаваемости.

Патрик сунул голову в петлю и опустил глаза. Я вздохнул, уверенный, что упражнение окончено, что сейчас он выйдет из роли и снова станет Патриком, снимет удавку и слезет со стула, готовый услышать вердикт. Но он все стоял, опустив голову, с лихорадочным огнем в глазах, а его руки продолжали затягивать узел. Даже не глядя на Джонатана, я чувствовал, что он зачарован. То было подлинное преображение, которого он добивался от каждого из нас и, наверное, от всех студентов, когда-либо посещавших училище.

Мне казалось, что Патрик простоял так несколько часов – с удавкой на шее, с блестящим от пота лицом, то открывая, то закрывая глаза, полные животного отчаяния. Но тут он вопросительно посмотрел на Джонатана, и за личиной его персонажа проступила тень прежнего, умоляющего Патрика. Я повернулся к Джонатану, ожидая, что он скажет что-нибудь и остановит упражнение; я знал, что для этого достаточно одного его слова: «да», «ладно», любого звука, чего угодно.

Патрик качнулся вперед, и стул завис на двух ножках. Сердце у меня оборвалось, как будто я рухнул с высоты. Патрик посмотрел на меня, умоляя о помощи. Не знаю, видел ли он меня в полумраке, но я ничего не сделал. Я не мог. Это было упражнение Патрика для Джонатана. Я был уверен, что он его остановит. Что Патрик снимет удавку и слезет со стула, а там, может, и впрямь получит роль. Но лицо Джонатана оставалось тем же пустым холстом, на котором мы в течение трех лет собственными изъянами рисовали свои надежды и страхи. Патрик снова перевел взгляд на Джонатана – тот приподнял брови и медленно, со значением, моргнул. Бешено вращая глазами, Патрик уставился поверх наших голов и шагнул со стула. Тело рухнуло вниз. Короткий стук мясницкого ножа, рассекающего кость.

Я продолжал смотреть. Мы с Джонатаном продолжали смотреть. Какая-то невидимая пощечина вернула меня в реальность. Я бросился вперед, но запутался в ногах; мысли опережали тело. Поднялся, спотыкаясь, побежал дальше, к сцене. Одним махом взлетел по ступеням и, оказавшись рядом с Патриком, протянул руки, сам не зная, что собираюсь сделать.

— Поздно, – услышал я неторопливый, звучный голос Джонатана.

Он был прав. У Патрика была сломана шея. Позже я узнал, что это называется «перелом палача». Мгновенная смерть.

— Не трогай его.

Я спрятал руки в карманы. Что-то промелькнуло во взгляде Джонатана, завертелись шестеренки. Я замахал руками, попытался что-то сказать.

— Он мертв, Адам. Если ты прикоснешься к нему, твоя жизнь уже не будет прежней.

Глаза у Патрика были выпучены, но в них не было жизни. В них не было ничего.

— Надо его снять, – сказал я, но не двинулся с места. Посмотрел на дверь, отчаянно желая, чтобы кто-нибудь пришел: полиция, Агги, кто угодно, только бы не оставаться наедине с Джонатаном. – Да ведь? Надо его оттуда снять.

— Я буду в учительской, – сказал Джонатан.

Он дошел до конца зала и открыл дверь. В тусклом свете я увидел, как из коридора, где мы ночевали, выплывает сонная Ванесса в бархатном халате поверх купальника. Заметив меня, она улыбнулась. Дверь за Джонатаном закрылась, потушив одну из свечей.