Актер

Я в ужасе вскочил. В зале стояла гробовая тишина, мои зрители не слышали ее, не видели, как она смотрит на меня, но для меня все было по-настоящему. Она походила на восковую куклу, обмякшую в давно остывшей воде. Это произошло за четыре или пять месяцев до ее смерти в больнице. Я ничего не понимал. Она закашлялась – звук тысяч сигарет – и попыталась встать. Я хотел ее обнять, но она оттолкнула меня.

— Почему у тебя суп в волосах, мам? От тебя воняет.

Она медленно повернулась ко мне. Холодный, как у ящерицы, взгляд.

— Новый рецепт, – сказала она, скривив губы в усмешке, и встряхнула смердящими волосами. – Подсмотрела у «Флойда на кухне».

Она пронзительно захохотала, потом закрыла глаза и устало откинула голову. Я схватил первое, что попало под руку, – это оказался лежащий на сцене свитер Патрика – и начал вычищать рвоту из ее волос, так же, как тринадцать лет назад. Услышал, как зал постепенно заполняется людьми.

— Раньше я была красивая, – невнятно пробормотала мама.

Я наклонился ниже; эту сцену я прокручивал в голове столько раз, что сработала мышечная память, но сейчас я контролировал каждое движение.

— Ты и сейчас красивая.

Я начал вытаскивать из прядей засохшие кусочки рвоты.

— Посмотри. – Она ухватилась за складки кожи на животе, за обвисшие груди. Я вытер рукавом глаза, стараясь остановить слезы. – Думаешь, твоему отцу хотелось видеть такое?

— Мама..

— Или слушать твои вопли? Ты орал и орал с первой секунды, как из меня вылез. – Она ухватилась за бортик ванны, встала. – Везде блевотина, поел – и тут же все обратно на меня, такие у меня были духи, с ароматом тухлого молока. Твой отец даже смотреть на меня не мог. И месяца не продержался – сбежал с первой, кто в его сторону глянул.

— Прости. Прости, мама.

— Кобели, все как один кобели. Да только как его в этом винить? По сравнению с этим! Ты из меня все высосал.

— Я не люблю, когда ты на меня кричишь.

— Ты на меня кричал постоянно.

Она начала вылезать из ванны. Я держал перед собой свитер, словно щит, по лицу текли слезы.

— Я не нарочно, – сказал я. – Я это не нарочно.

— Ты угробил мое тело. Угробил голову, и ради чего? – Она закашлялась. Мне хотелось обнять ее, но я боялся. – Зачем ты вообще нужен? Ты никто. И мамка твоя теперь тоже никто.

Я сложился пополам и начал скулить, из-под забытой маски лились слезы.

— Остановите его.

Голос Нины отчасти вернул меня в реальность. В зале царила суматоха, Ванесса что-то говорила, но я не хотел туда возвращаться. Я хотел остаться с мамой в крошечной ванной с дельфинами на стенах. Она задышала спокойнее, посмотрела на меня, ссутулившись, тощая, как вешалка. Я раскинул руки, мечтая, чтобы она обняла меня, позволила уткнуться лицом в ямку на шее, прижала к груди и поцеловала. Заморгал, соображая, как поднять ей настроение.

— Я ведь метил выше, в профессионалы, – произнес я, сощурившись, со своим псевдоамериканским акцентом «под Брандо».

На мгновение в ее глазах вспыхнула искорка света – она вспомнила наши уютные вечера перед телевизором.

— Я мог выбиться в люди..

Я перегнул палку, переиграл, превратил монолог Брандо в карикатуру.

— Пошел вон! – завизжала она, выпрыгивая из ванны. – Пошел вон, пошел отсюда, паршивец!

Поскальзываясь на воображаемом коврике, я выскочил из ванной. Некоторое время лежал неподвижно, в соплях и слезах, со съехавшей на макушку маской и рукой, свисающей с края сцены. Подняв глаза, я увидел, что вся двадцать восьмая группа, Джонатан, Патрик смотрят на меня в унизительном молчании. Ванесса стояла впереди всех с кривой улыбкой на лице. За ней – Нина; отвернувшись от сцены, она держалась за спинку стула. Она оглянулась на меня, заплаканная, покачала головой и выбежала из зала.

Лицо Джонатана было лишено всякого выражения. Он скользнул взглядом по Патрику, который стоял с потерянным видом – должно быть, впервые в жизни, – и снова повернулся ко мне. А потом – движение было почти неуловимым, но, когда за Ниной закрылись двери, он едва заметно поднял брови.