Актер

На следующий день мокрота ушла. Джонатан разрешил мне курить, когда мы работали над сценой в комнате королевы. Он читал за мать Гамлета, Гертруду, с чувственностью, которой я совершенно от него не ожидал, внутренний конфликт сочился из каждого слова. Мною он, однако, остался недоволен.

— Как умерла твоя мать? – спросил он, остановив меня посреди строки, где я говорю Гертруде, что она спит с моим дядей «в гнилом поту засаленной постели». Утро выдалось пасмурным, и казалось, что за окном еще ночь; лампа в абажуре, расписанном под мрамор, отбрасывала на плечо Джонатана золотистое кольцо света.

— От рака.

— Это неправда. – Он снова говорил мягко, не произнося, а почти выдыхая слова.

Рот наполнился слюной.

— У нее была.. органная недостаточность.

— Сколько ей было?

— Тридцать один.

— Органная недостаточность в тридцать один год?

Я знал, что он знает, но хочет, чтобы я сказал это сам.

— Она пила, – сказал я.

Напольные часы начали бить одиннадцать. Мы сидели молча, дожидаясь, когда звон прекратится. Впервые в жизни я рассказал кому-то из Консерватории правду.

— Ты лжешь об этом. Почему?

Я впился пальцами в ямки на его честерфилдском диване.

— Наверное, потому что так проще.

— Многие пьют, Адам. Мир кишит алкоголиками. Почему тебе хочется скрыть от всех, что твоя мать пила?

— Просто меньше вопросов.

— У зрителей всегда много вопросов. Они идут к актеру за ответами.

Я неверными пальцами полез в пачку сигарет.

— Посмотри на Йорика. – Джонатан кивнул на череп, стоящий между нами на журнальном столике.

Я взял его в руки и уставился в пустые глазницы.

— Расскажи, что ты помнишь о матери.

— Я.. я не знаю.

— Расскажи, какие у нее были глаза.

Я прокашлялся.

— К концу жизни – желтые. Белки пожелтели. Она хромала. Бедренные кости стали очень хрупкие.

— Что еще?

— Иногда она обнимала меня, и тогда я чувствовал, что к чему-то привязан, но чаще казалось, что ее душа уже покинула тело. Она пыталась сфокусироваться изо всех сил, словно увидеть меня было самой важной задачей в мире, но мои очертания расплывались. Я думал, что я прозрачный, как привидения в мультиках. Но она очень старалась.

Я хотел показать ему слезы, но заплакать не получалось, мой голос звучал отрешенно, без эмоций.

— Почему она пила?

— Не знаю.

— Почему она пила?

У меня пересохло во рту, губы не слушались.

— Монолог, – прошептал Джонатан и закрыл глаза.

— Увы, бедный Йорик..

— Быть или не быть.

Я прочел знаменитый монолог. Первую часть – Дастину, остальное – Джонатану. Перепутал слова, но чувствовал такую щемящую тоску, такое черное отчаяние, что, казалось, смерть станет для меня избавлением.

— Вот это, – произнес Джонатан, когда я закончил, очерчивая в воздухе круг и чеканя каждое слово, – вот это и есть метод.

Болезнь отступила, но, когда вечером тридцать первого декабря я шагал по дорожке, ведущей к дому Нины, меня потряхивало. В те времена мобильных у нас не было; мы не переписывались и не справлялись друг о друге каждую минуту. Отсутствие контакта воспринималось не так остро, как теперь, но, не считая записки, с Ниной я связался всего один раз, двадцать шестого: оставил на автоответчике сообщение с поздравлениями и объяснил, что не звонил раньше, потому что слег с температурой. Должно быть, мой внезапный уход вызвал у нее обиду и замешательство. Мое отсутствие омрачило Рождество всей ее семье, развеяло благоухающий корицей дух праздника. Я с тревогой повернул в замке ключ, норовящий выскользнуть из потных ладоней. Мысль о встрече с Ниной приводила в ужас, но ее не оказалось дома.

Лив крепко обняла меня, посетовала на то, как я осунулся, и заварила чай.

— Мы скучали. – В ее голосе звучала неподдельная тревога. – Все. Ужасно скучали.

Из ее уклончивых слов я понял, что, если они с мужем и не догадывались о наших отношениях раньше, поведение Нины в мое отсутствие расставило все на места. Нина уехала в Хайгейт, отмечать Новый год у кого-то из Пацанов. Лив предложила отправиться туда, устроить ей сюрприз – дескать, это мой последний год и стоит провести его среди друзей. Мне немедленно захотелось броситься туда, увидеть ее. Лежа на диване у Джонатана в первую ночь, я обдумывал перспективу вернуться к Нине, обнять ее, сказать, что я тоже ее люблю. Теперь я представлял, как она с блестками на лице пьет из горла бутылки ламбруско и требует, чтобы Пацаны поставили ее диск с «Дэстиниз Чайлд», и в груди разливалось тепло. Я мог бы признаться ей в полночь – да что там, она простила бы меня за сомнения еще до Рождества, потому что Нина была рождена прощать.

Но я знал, что не могу этого сделать. В середине пьесы Гамлета отсылают в Англию. Дядя отправляет с двумя приятелями Гамлета письмо, в котором говорится, что по прибытии Гамлет должен умереть. Он находит письмо, убивает своих друзей и возвращается в Данию, лишенный всяких сомнений, саморефлексии, тревоги за родных и друзей, движимый одной лишь жаждой отмщения. Он возвращается совершенно другим человеком. Так и я, проведя неделю с Джонатаном, словно прошел ускоренный курс боевой подготовки, исправительный лагерь, и теперь чувствовал себя преображенным. Как бы мне ни хотелось увидеть Нину, загладить вину, я понимал, что, поддавшись упоительной безмятежности праздника с Ниной и остальной группой, рискую одним махом уничтожить всю нашу с Джонатаном совместную работу. Сославшись на слабость, я поднялся к себе в мансарду, выдернул из розетки обогреватель и лег спать.

В четыре утра я проснулся и принялся ждать, параллельно работая над текстом. В десять понес Нине чай в качестве мирного подношения. Какое-то время потоптался на пороге, так и не решился постучать и развернулся, чтобы уйти, но скрипучая половица меня выдала.

— Адам?

Я прокашлялся и вошел.

— Привет.

— Какие люди.

Она привстала на кровати, растрепанная до такой степени, что казалось, будто копна волос растет из трех или четырех разных мест. Чай приняла, как воду в пустыне, улыбнулась сонно, но благодарно, разбитая после бессонной ночи, но не желающая этого показывать. Подвинулась на постели, освобождая мне место. Я сел, не решаясь взглянуть ей в глаза.

— Очень драматично получилось, – сказала она.

— Угу.

— Скучал по мне?

— Конечно.

— А я почти не заметила, что тебя не было.