Актер

Сцена 4

Придя в себя, я в замешательстве обнаружил, что лежу под восточным покрывалом в маленьком зимнем саду, примыкающем к кухне, очевидно, принадлежащей Джонатану Дорсу. Я проснулся в поту, и первым моим порывом было отделиться от мебели, чтобы ничего не запачкать. Но подняться оказалось не так-то просто. После некоторых усилий мне удалось сесть, обернувшись покрывалом; в таком положении он меня и обнаружил.

— Я готовлю ужин, – сказал он своим звучным голосом, и я представил себя на попечении огромного журавля с исполинским размахом крыльев. В моем воображении Джонатан обитал в большом сером особняке, обставленном по-спартански, и на манер чеховских дворян попивал в саду чай из самовара, размышляя о бренности бытия. Оказалось, что он живет в маленькой городской квартирке с небольшой террасой. С потолка кухни свисали гроздья сковородок с толстыми донышками; между ними, как связки бананов, выглядывали столовые приборы. В гостиной стояло пианино и телевизор, окруженный башнями из видеокассет. Вдоль стен тянулись книжные шкафы, но книги валялись где попало, громоздились шаткими кипами под странными углами. У окна стопки книг доходили до середины рамы, и в комнате царил полумрак.

После горячей ванны мне слегка полегчало. Хотя из зеркала на меня глядел пепельно-серый тип с восковой кожей, я не мог перестать улыбаться. Джонатан нашел меня разбитым, подобно Гамлету, и привез к себе домой, в святая святых, чтобы вернуть к жизни. Это была судьба; тот религиозный пыл, который он вдохнул в меня при первой встрече, был пророчеством о спасении, а сегодня это пророчество исполнилось.

За ужином, состоявшим из овощного пирога с карри, Джонатан рассказал, что накануне нашел меня без чувств на кладбище за Церковью и отвез бы в больницу, если б не канун Рождества. Только когда он съязвил по поводу малютки Тима, до меня наконец дошло, что я делю с Джонатаном рождественский ужин. Он пил бренди из графина – мне не предложил.

— Как самочувствие? – спросил он после ужина. Я встретил его взгляд и расхохотался. Джонатан улыбнулся, и на секунду показалось, что он тоже сейчас рассмеется. Не знаю, что меня так рассмешило: может, его участие, а может, то, что он произнес эти слова тем же тоном, какой использовал на занятиях после упражнений. Мой смех начал принимать истерические нотки, и я схватился за коленку, чтобы успокоиться, а когда взял себя в руки, извинился.

— Ты живешь у Нины?

Я кивнул и представил, как он звонит ее родителям, чтобы те меня забрали.

— Но возвращаться туда не хочешь. – Он нагнулся задуть свечи в центре стола. – Я спать, – сказал он и указал на диван, где я проснулся. Тот уже был застелен свежим бельем.

Вот так и вышло, что неделю до Нового года я провел у Джонатана.

Первые пару дней мог только отлеживаться: любая физическая активность вызывала жесткие приступы кашля, и, хотя Джонатан подобрал для меня целую коллекцию кассет, сосредоточиться ни на чем не получалось: казалось, мозг упекается, как кусочки фруктов в сотейнике. На третий день мы приступили к работе над пьесой. Начали с читки: я был за Гамлета, Джонатан – за всех остальных. В его исполнении текст звучал невероятно. Он на одном дыхании зачитывал огромные фрагменты, а его голос, обычно бесцветный, пульсировал внутренней энергией, которую он выпускал микроскопическими дозами в самые напряженные моменты, достаточно редкие, чтобы всякий раз вызывать мурашки.

Время от времени мы прерывались, чтобы обсудить, на каком этапе эмоционального пути находится Гамлет. Это были открытые, вдумчивые беседы: Джонатан то и дело поднимался с места, чтобы принести какое-нибудь эссе, рассказывал о прошлых постановках и родовых муках, через которые проходили великие исполнители этой роли: Гилгуд, Ричард Бёртон, Марк Райлэнс. Вечером мы поужинали рыбным рагу, и Джонатан ушел к себе, но я никак не мог заснуть. Впервые в жизни я чувствовал такое понимание со стороны взрослого человека. Он видел во мне равного, не просто равного – напарника. Меня словно вернули из мира мертвых.

На следующий день мы отправились на прогулку по Хампстед-Хит. На пустой детской площадке он отправил меня десять минут качаться на качелях в одиночестве, прислушиваясь к ощущениям. Через пару минут в голову полезли воспоминания: как мы с Ниной гуляли по вечернему Бекслихиту, как перелезали через забор на детскую площадку и она учила меня делать «солнышко» и как в высшей точке казалось, что я вот-вот упаду. Потом вспомнилось, как в детстве я свалился с горки и, захлебываясь слезами, нянчил запястье, озираясь в поисках мамы, а ее нигде не было. Все глубже проваливаясь в воспоминания, я чувствовал, как во мне растет то самое упоение одиночеством, к которому Джонатан подталкивал меня уже давно, но которое до сих пор от меня ускользало.

— Несчастные люди рождены быть несчастными, – как-то сказал он на репетиции в Церкви. – Через свое несчастье они воспринимают мир, из него черпают силы. Принять эту тьму для таких людей – единственный способ обрести свободу.

Мы поднялись на Парламентский холм, откуда открывался вид на утопающий в тумане Лондон: Би-Ти-Тауэр, собор Святого Павла, новостройка Канэри-Уорф – одинокая башня посреди города, который в те годы продолжал упорно противиться небоскребам.

— Почему вы не играли на сцене? – спросил я. – Вы же потрясающий актер.

— В мои годы, – сказал он, опершись на каменный постамент у вершины холма, – Церковью заправляли Инграм и Сан, ни о каких комитетах никто и не слышал. Сану я понравился сразу. Он был уже в возрасте и со своими.. скажем так, любимчиками. – Он неопределенно шевельнул бровями. – Произвести впечатление на Инграма оказалось сложнее. «Руки как у гориллы», так он про меня говорил. – Джонатан замахал своими длинными руками, как крыльями мельницы, но тут же остановился, так что, возможно, я это выдумал. – Я отчаянно пытался ему понравиться. Работал над его методом как одержимый, получал выволочки от кафедры сценической речи, прогуливал вокал, половину семестра пропускал балет.

— Серьезно?