Актер

Когда все эти фильмы проваливались в прокате – а иначе и быть не могло, – репутация делала меня удобным козлом отпущения. От режиссеров сыпались обвинения в перегибах и бескомпромиссности, словно это мое серьезное отношение к делу, а не слабый сценарий и миллионы допущенных ими ошибок тянуло их шедевры на дно. Но публике нравилось думать, что дело во мне. Журналисты, которые прежде превозносили мою самоотдачу, начали изображать меня претенциозным чудаком, а то и открыто высмеивать. Удивительно, что через десять лет после второго фиаско с «Оскаром», когда в глазах общественности я был уже не кинозвездой, а скорее юродивым, продюсеры пошли на огромный риск и предложили мне роль в «Декомпрессии», крупнобюджетной романтической драме о профессиональных дайверах. Сценарий был сильный, с прицелом на несколько наград, а бюджет на рекламу такой, что нас не могли не заметить. Мы с Ванессой возлагали на этот фильм большие надежды.

Месяцев за шесть или семь до начала съемок умер отец, и хотя мы никогда не были особенно близки и его смерть не стала для меня потрясением, Несс предложила на этот раз поумерить пыл при подготовке к роли. Посоветовала держаться общепринятого порядка, делать как все и «не терять связи с реальностью». Месяц я учился нырять с инструктором по дайвингу Пауло, но этим моя подготовка и ограничилась: я просто заучил реплики, не углубляясь в анализ персонажа. Поначалу все шло хорошо. Исполнительные продюсеры, художественный отдел, Несс – все были очень мною довольны.

Но когда начались съемки, я понял, что играю поверхностно, бесцветно – на такое был способен любой дурак. Я все ждал, когда режиссер отведет меня в сторонку и попросит приложить больше усилий, что кто-нибудь – та же Ванесса – назовет мою игру халтурой. Но никто и слова не сказал. Всех приводило в восторг мое умение поворачиваться в нужную сторону и вставать в нужном месте, позволяя съемочной группе бойко вычеркивать из списка одну сцену за другой. Я ничего не понимал. Чувствовал, что играю плохо, но, кроме меня, этого словно никто не замечал.

Я стоял в павильоне и смотрел на горы оборудования, на сотни профессионалов, которые посвятили себя кинематографу, на то, как тысячи долларов утекают сквозь пальцы с каждой секундой съемок и как оператор любовно выстраивает кадр, словно произведение искусства, и сознавал, что все это не имеет значения, потому что моя игра – пустышка, которая сотрется из памяти зрителя спустя несколько секунд. И всем вокруг было плевать. Постепенно я свыкся с этой мыслью и почти убедил себя, что просто делаю свою работу и, если продюсеры довольны, мои сомнения и стандарты не имеют значения, но однажды вечером, когда мы вернулись в отель, режиссер спросил, каково было учиться у Джонатана, и тогда до меня дошло, что этот позор когда-нибудь попадется ему на глаза. Это стало последней каплей, после которой я погрузился в черную депрессию.

Обнаружив, что не могу заставить себя выйти из трейлера, я попытался представить на своем месте бывшего наставника: как бы поступил Джонатан? Вот почему, когда мы снимали одну из последних сцен, в которой мой персонаж, Эндрю, едва не тонет, вытаскивая дочь из потерпевшего крушение биплана, перед самым погружением я отстегнул страховку. Я знал, что не смогу достоверно изобразить панику и ужас человека на грани медленной и неминуемой гибели: все должно быть по-настоящему.

Не знаю, сколько времени пробыл под водой, пока до них не дошло, но перед глазами уже вовсю плясали звездочки, когда я, словно в тумане, почувствовал, что кто-то нырнул следом и потянул меня из воды. Наверное, все дело в кортизоле – я ведь совсем не агрессивный человек, – но, едва очухавшись, я набросился с кулаками на инструктора Пауло, который меня и спас. Перед глазами стояла кровавая пелена, так что я ни разу не попал – оно и к лучшему, одолеть на кулаках Пауло мне точно не светило. Меня вышвырнули со съемочной площадки, а история о том, как я чуть не утопился ради сцены, просочилась в прессу. Если прежде во мне видели актера, одержимого своим ремеслом – настолько, что порой заходит слишком далеко, – то теперь эта громкая характеристика упростилась до одного коротенького ярлычка: псих.

Сезон охоты на меня продлился несколько месяцев. Постановщики боевых сцен травили байки о том, как я просил пнуть себя в горло; коллеги-актеры рассказывали о моих ночных упражнениях в окопах под дождем; Анаис – актриса, с которой я, идя на поводу общественного мнения, недолго встречался, – поведала журналистам, что я «трахался как ягуар», когда играл наемника в «Севернее Бамако», а во время съемок «Касагемаса» у меня даже член не стоял.

Инцидент на съемках «Декомпрессии» и привел меня в клинику «Ганимед». Я провел там четыре месяца, а потом Ванесса привезла мне сценарий «Человека из леса». Она ждала у бассейна, в зоне для восстановительных упражнений, где росли юкки и пахло мокрым газоном. Коралловый костюм, гладкие темные волосы убраны в хвост и перекинуты через плечо, у бедра, как спрятанный в ножны меч, – рукопись. Я говорил ей, что не хочу возвращаться к актерству, и даже убедил в этом себя, но, увидев сценарий, обрадовался, как ребенок при виде елки с подарками, так что стало ясно: все мои заверения гроша ломаного не стоят. Несс, разумеется, знала это и так.

Выпускать из рук сценарий она, впрочем, не спешила.

— Скажи мне вот что, – начала она с нехарактерной серьезностью. – Эта история со страховкой в бассейне.. Ты точно не пытался.. Это ведь было ради роли?

— На что ты намекаешь?

Она прокашлялась.

— Ты не пытался.. что-то с собой сделать?

— Нет, я ведь уже говорил. Конечно нет.

С тяжелым вздохом она села напротив и разгладила складочки на брюках. На секунду ее взгляд задержался на титульной странице сценария, после чего она пододвинула стопку листов ко мне. Следующие два часа, что я читал, она клацала коралловыми ногтями по экрану смартфона и потягивала какую-то коричневую бурду, которую ей принес персонал больницы, изо всех сил делая вид, будто не следит за каждым моим движением.