Актер

— Мне было мало считаться обычным, – сказал тогда я-Чарльз и со стоном, полным горечи и откровения, воздел глаза к небу, осознав, до какой степени попрал собственное наследие. Один критик писал, что эта сцена раскрывает душу персонажа и актера – безупречное слияние двух сущностей. Лично мне она казалась слишком уж драматичной, наигранной. Признание критиков – могучий инструмент; оно необратимо переписывает нарратив.

Завкафедры актерского мастерства потащил меня к студентам, от жадных взглядов которых по спине забегали мурашки. Казалось, что за их восхищением скрывается нечто большее, чем обычный интерес к знаменитостям; что оно как-то связано с Райей.

— Всем привет. – Я дал волю родному лидскому акценту, с каким когда-то пришел в Церковь, и по толпе прокатилась волна удивления. – Спасибо, что пригласили в гости.

— Адам хочет разобрать с вами пару сцен, везунчики вы мои, но, думаю, он согласится сперва ответить на несколько вопросов.

В Зале № 1 я чувствовал себя голым; балкон над сценой гудел, как холодильник.

— Ну, кто начнет?

— Артур Форбс-Массон, – представился рослый парень с длинной темно-русой челкой, спадающей на глаза. – Вы специально похудели для роли Кауарда, и благодаря этому у вас во взгляде появился голод, который, по-моему, так и не оставил Кауарда даже к концу фильма.

— Спасибо.

— Сколько вы скинули? Я читал, что двадцать пять кило.

— У нас была пара недель до съемок сцен в концлагере, я постарался сбросить как можно больше.

— Вы хотели похудеть еще сильнее, так? Но студия вам запретила.

Я сглотнул, покосился на Несс. Об этом знали немногие – что исполнительные продюсеры приперли Несс к стенке и взяли с нее обещание проследить, чтобы я начал есть. Студенты затаили дыхание в ожидании ответа.

— Я хотел показать зрителю, через что пришлось пройти Чарльзу. А когда осознал, насколько сильно способен изменить собственное тело, уже не мог остановиться. – Я заметил, как девушка с острыми скулами, туго обтянутыми бледной кожей, согласно кивает. – Поэтому очень важно, чтобы рядом были люди, которые помогут вам увидеть себя со стороны.

— Но в конечном счете именно вам, актеру, – вклинилась девушка, которая, казалось, вообще не шевелила губами, когда говорила, – виднее, что необходимо для подготовки. Поэтому меня очень вдохновило то, что вы сделали на съемках «Декомпрессии».

— Что именно тебя вдохновило?

— Мы это обсуждали, Малия, – сказал Джордж.

— Выворачивать наизнанку душу пришлось не дублеру, – напирала Малия. – Вы сделали то, что требовалось для персонажа..

Моя улыбка начала увядать.

— ..И совершенно несправедливо, что вас осудили за любовь к искусству.

Студенты согласно забормотали. Один из фотографов сделал несколько кадров со мной, другой фотографировал студентов со спины.

— Я устроил драку. На съемочной площадке такое недопустимо. Надеюсь, все это осознают.

— А мы решили, что вас можно понять, – сказала Малия. – Даже плакаты сделали, вы не видели?

— Плакаты?

— «Свободу Адаму Сили». Когда вас отправили на лечение.

— Ну не в тюрьму же. – Я попытался свести все к шутке, снова покосился на Несс. Что рассказали этим детям?

— Но вас поместили в клинику, – сказал Артур.

Несс направилась к Джорджу. После «Декомпрессии» я виделся с психиатром, и мы сошлись на курсе лечения в «Ганимеде», чтобы инструктор по дайвингу отказался от иска. Со слов этих ребят выходило, что меня ни много ни мало принудительно отправили в психушку.

Кажется, Линдси почуяла мою растущую панику.

— Жаль, что фильм так и не вышел, – сказала она. – На их месте я бы возобновила съемки, как только вас выписали. Только представьте, как подобный опыт мог обогатить вашу игру!

— Взять того же «Гамлета», которого вы ставили здесь, – добавил Артур, и я почувствовал, как на горле сжимается ледяная рука. – После самоубийства в вашей группе. Нам рассказывали, что на сцене вы обратились к этому опыту ради достоверности эмоций и получилось невероятно сильно.

Они улыбались, как маленькие каннибалы, обнажив окровавленные острые зубки.

— Послушайте, учителям не стоило такого говорить, – произнес я.

Они засияли, словно я смешно пошутил.

— Ну что, перейдем к делу? – предложила Несс, поймав мой взгляд.

Джордж хлопнул в ладоши, и студенты полезли на сцену. Фотографы рассредоточились и защелками камерами; вспышки, которые я давно привык не замечать, на этот раз создавали ощущение, что по мне палят из ружей.

Опершись на край сцены, я водил пальцами по малярной ленте, размечающей границы декораций. Несс подошла ко мне.

— Откуда они знают про «Гамлета»? – тихонько спросил я.

— Это не секрет.

— Кто им рассказал? Джонатан не мог..

— Это байка из тех, что рассказывают у костра, в училище обожают такие истории.

— И используют их в качестве мотивации для студентов?

— Не забывай, зачем мы здесь, ладно? – Несс одними глазами указала на фотографов.

Я встал в проходе, и лучи света окрасили мое лицо в фиолетовый и зеленый. Фотографам понравилось: я смотрел на Христа, несущего крест, будто бы не замечая метафоры.

Студенты приступили к репетиции заключительного действия «Чайки», но я едва слышал их, ошарашенный тем, как много им известно. Они думали, что меня насильно упекли в клинику, но что еще хуже – кто-то, возможно даже Джонатан, обсуждал с ними «Гамлета», рассказал, что я обратил случившееся в источник вдохновения.

Большинство персонажей покинули сцену, и долговязый Артур остался один. За кулисами что-то плеснуло, и появилась Линдси – мокрая до нитки, стучащая зубами от холода. Ее платье облепило тело, и стало видно, что ожог доходит аж до середины спины. Я опустил глаза на тонкий белый шрам поперек собственной ладони, напоминание о том самом шекспировском показе. До роли Медеи педагоги не воспринимали Райю всерьез. Возможно ли, что нападение на одногруппницу было попыткой доказать, что она способна на большее?

Линдси играла великолепно. Холод придал ей какой-то птичьей хрупкости, мгновенно вызывающей сочувствие. Рассказывая о тяготах жизни в Москве, она то и дело касалась ожога, и в какой-то момент я невольно придвинулся к сцене.

— Я теперь знаю, – говорила Линдси, – что в нашем деле – все равно, играем мы на сцене или пишем, – главное не слава, не блеск, не то, о чем я мечтала, а уменье терпеть.