Актер

Мне хотелось встать и пойти к ней. Я живо представлял Томми и Лив, с виноватыми лицами сидящих на диване в гостиной, но остальная группа, казалось, уже потеряла интерес. Ванесса тяжко вздохнула.

— Кто следующий? – спросил Джонатан, не поднимая глаз от записной книжки.

Нина дернулась и уставилась на нас, как загнанный в клетку зверек.

— Я могу начать заново, – сказала она.

— Кто следующий?

Нина растерянно поднялась со стула. Мы готовились к этому упражнению и обсуждали его миллион раз. Я слышал, как она репетирует, пока чистит зубы. Утром она так волновалась, что не смогла даже позавтракать и молчала всю дорогу в поезде.

— Я могу начать заново.

Она теребила непослушные пряди, пытаясь понять, где допустила ошибку.

— Объяснишь ей, Ванесса?

Несс повернулась к нам полубоком; было видно, как она прикидывает, на чью сторону лучше встать.

— Ты всегда плачешь, Нина, – сказала она.

Джонатан поднял палец, подтверждая ее правоту. Нина пошатнулась на сквозняке сосредоточенного на ней внимания и побрела на место. Джонатан выставил руку, преградив ей путь.

— Ты показываешь мне эту часть себя, потому что боишься. А актер, который боится, – он перешел на сценический шепот, – это не актер.

Он убрал руку, и Нина села рядом со мной. Я потянулся ее обнять, но она не хотела, чтобы ее трогали, и наклонилась вперед, так что моя рука упала на спинку стула. Я был вне себя от ярости: мало того, что он в пух и прах разнес мою подругу; когда выступавший сразу за ней Обан разрыдался, Джонатан похвалил его за ту же эмоцию, за которую только что унизил Нину. Я кипел, возмущенный его жестокостью.

Когда в конце занятия Джонатан встал из-за стола, я вскочил одновременно с ним.

— Ты что делаешь? – Нина попыталась схватить меня за руку, но я увернулся и кинулся за ним, грохоча стульями.

Пацаны загоготали, Ванесса театрально зевнула. Джонатан скользил в сторону учительской по коридору, огибающему Зал № 1. Я проследовал за ним, увернувшись от второкурсников, тащивших куда-то платяной шкаф; вжал голову в плечи, чтобы не попасться на глаза восьмидесятилетнему учителю музыки, известному любителю поболтать.

Джонатан повернул за угол, я шмыгнул за ним и успел ухватиться за дверь учительской, когда он собирался войти внутрь. Он уставился на меня, подняв брови: никто из нас не ожидал от меня такой решимости. Я набрал в грудь воздуха.

— Так нельзя, – сказал я.

Джонатан медленно сомкнул веки, так же медленно разомкнул.

— Я иду курить, – бросил он и скрылся в учительской.

Я остался ждать, не совсем понимая, можно ли расценивать его слова как приглашение; от осознания собственной дерзости под ложечкой засосало, как на подъеме американских горок. Джонатан перемещался по Церкви, как призрак, и покидал свое логово только в часы занятий, рассчитывая время вплоть до секунды. Нужно быть безумцем, чтобы вот так запросто остановить его в коридоре.

Я глянул на первокурсников, которые переодевались к балету у шкафчиков: глаза, сияющие усталой радостью, гордость от поступления в такое престижное заведение, мягкие, горячечные тела. Посмотрел на собственную ладонь, сжимающую ручку двери; на вены, просвечивающие сквозь кожу.

Джонатан вышел из учительской, на нем была черная куртка.

— Там дождь, – обронил он, не сбавляя шагу.

Я схватил ветровку в цветочек, накинутую поверх Нининого шкафчика, и поспешил за ним на ватных ногах, не до конца веря в происходящее: я иду курить с Джонатаном Дорсом.

Он стоял под высоким рододендроном под окнами своего кабинета – мы называли это место Розовым садом – с длинной сигаретой во рту.

— Ты меня будешь учить, что можно, а что нельзя?

— Нина очень старалась.

— «Очень старалась» – весьма невысокая планка.

— Она из-за этого будет страшно переживать, корить себя.

Джонатан выдохнул облачко дыма. Наши куртки постепенно темнели от капель дождя.

— Неужели вы об этом никогда не задумываетесь?

Он не глядя протянул мне сигарету. Я взял с ощущением, что подписываю договор о капитуляции.

— Знаешь миф про Икара? – спросил он.

Я кивнул; он зажег мою сигарету дешевой зажигалкой.

— Мало кто помнит, что отец предупреждал его не приближаться к солнцу, чтобы оно не растопило воск на крыльях, и не летать слишком низко, чтобы морская вода не промочила перья. Добавь к этим двум вариантам третий – просто существовать, и можно будет сказать, что Икар выбрал для себя лучшую судьбу, потому что кто теперь вспоминает пережившего его отца?

— Это такой окольный способ сказать, что вам все равно?

Джонатан коротко хмыкнул.

— Если друг тебе скажет, что сегодня ты играл замечательно, ты станешь играть лучше завтра? – Он кивнул. Вопрос был не риторический.

— Наверное, нет.

— Но если я скажу правду, не замутненную заботой о твоих чувствах, ты поймешь, над чем тебе нужно работать. И на следующий день зрители увидят нечто более совершенное. Как любил говорить Инграм..

Инграм Дандер и Сан Миккельсен были основателями Консерватории; именно Инграм назначил Джонатана хранителем своего метода. Джонатан часто упоминал его на занятиях как эталон, к которому следует стремиться, и называл себя дружелюбной шиншиллой по сравнению со своим наставником.

— «Друзья тебе враги, а враги – друзья». На днях ты назвал любовью своей жизни театр, а вовсе не Нину.

Я покраснел, сглотнул ком в горле. Его слова смахивали на проверку, но я не знал, какого ответа от меня ожидают.

Джонатан затушил сигарету о подошву и высунул ладонь из-под дерева, проверяя, закончился ли дождь. Напоследок он оглянулся и протянул ко мне руку, едва не коснувшись груди.

— Вашим дипломным спектаклем будет не «Генрих».

— Серьезно?

Джонатан безразлично пожал плечами.

— Я не уверен, что «Генрих» позволит раскрыть весь потенциал нашего.. арсенала.

Он кивнул на прощание и вернулся в училище.

Я не знал, что и думать. Еще летом до нас докатились слухи, что в конце года мы будем ставить «Генриха V» – пьесу, словно написанную под Патрика, и это звучало настолько логично, что никто не сомневался, что так оно и будет. Случаи неожиданной смены репертуара нам были известны – странно было то, что Джонатан решил поделиться этим со мной.

— Он уже считает меня жалкой плаксой, и своими героическими замашками ты лучше не делаешь!

Нина злилась на меня всю дорогу до дома.

— Он поступил с тобой как мудак.

— Он со всеми ведет себя как мудак.

— Я не знаю, что это было, я просто.. не сдержался.