Страница 40 из 124
— Вечерами все меняется, я становлюсь свободен, – торопливо говорил Олег, позади которого простиралась темнеющая на закате река. – Есть только я и объектив камеры. Он видит меня насквозь и не позволяет мне лгать самому себе. Но днем, когда эта женщина рядом своим теплом, своим запахом, я вновь делаюсь безумным и не отдаю себе отчета. Чувства повелевают мною, я влюблен и не слышу слабый голос разума.
Нет смысла слушать дальше. Имени так и не прозвучало, хотя ясно, о ком идет речь. Ясно и другое: Олег Тимофеевич четко осознавал, что Ольга испытывала к нему холодную отчужденность, близкую к антипатии. Более чем вероятно, что женщина была бы мила и приветлива с коллегой, хотя бы немного, научилась бы уважать его авторитет и обширные знания, по крайней мере. Была бы, могла бы. Если бы он не влюбился в нее. Но тот факт, что этот человек осмелился ее любить и желать, Ольгу страшно раздражал, заставлял ее брезговать Олегом. Она чувствовала себя крайне некомфортно от мысли, что ее сердца добивается тот, кого она не считала мужиком. Ведь Святский не стремился к вершине, а она желает, чтобы за нее боролся прирожденный лидер.
Гуров все-таки нажал на значок воспроизведения, чтобы прослушать запись до конца. Хотелось узнать, какие еще вещи расскажет о возлюбленной художник в минуту просветления.
— Не понимаю, почему со мной такое творится. Как смогла меня поработить эта ужасная женщина? А она ужасна, я не сомневаюсь. Если бы не мои чувства к ней, я бы боролся за увольнение Ольги.
Святского словно прорвало, он в исступленном отчаянии перечислял неблаговидные поступки, недостойные специалиста, который управляет выставочными проектами. Она оказывала давление на экспертов, излишне торопила с подготовкой мероприятий ради пиара, катастрофически снизила качество публикаций – каталогов, альбомов, статей.
Зато непомерно много времени и внимания уделяла мишуре. Голову деловой дамочки занимали кликбейт, хайп, инфоповоды и прочая маркетинговая суетология. Только такой маркетинг не работал, потому что подменял собой тщательное и кропотливое строительство комьюнити и налаживание полноценных отношений с ценителями искусства. Для Дементьевой важнее было поднять ажиотаж и на денек-два захватить внимание тысячи случайных прохожих, вместо того чтобы усердно потрудиться и укрепить сообщество друзей «Пост-Москвы» на годы вперед.
Из ролика следовало, что Святский, болея душой за искусство, критиковал действия Ольги на совещаниях у начальства. Любовь не ослепила его настолько, чтобы презреть участь галереи. Хуже того, в вопросах пиара он проявил компетентность большую, чем посрамленный им «суетолог». Нетрудно догадаться, что опозоренная Дементьева, которой посмел перечить какой-то недомужичонка, многократно призывала в мыслях огонь небесный на лысеющую голову ренегата. Тут уж недолго до планирования убийства.
До чего много фактов указывают на виновность Дементьевой! И ни одной улики, пусть даже косвенной.
* * *
— Радуйся, Лев! – торжествующе возопил Крячко в трубку. – Мы связались с Бескоровайным. Твоя версия подтверждена окончательно и бесповоротно.
Гурова, как и всю команду Крячко, настораживал тот факт, что убийца воспользовался музейным револьвером, который каким-то образом сумел зарядить перед стрельбой. Неужели оружие хранилось заряженным? Самое простое объяснение принцип Оккама признает единственно правильным. Но при расследовании убийств подобные «бритвы» бреют неаккуратно, так недолго и морду лица в кровь исполосовать. Поэтому Лев Иванович разрывался между двумя противоположными гипотезами: либо наган был заряжен, либо убийца пришел со своим оружием, а ушел с двумя.
В телефонном разговоре с Крячко директор Елховского краеведческого музея Никита Данилович Бескоровайный подтвердил, что в барабане револьвера действительно находились патроны. Это обнаружилось, когда Святский и Бескоровайный вместе осматривали экспонат.
Подобного в музеях обычно не случается, выставлять заряженное оружие в экспозиции опасно и поэтому строжайше запрещено. Однако поселковый музей открывался в далеком, послевоенном 1948 году без надлежащего контроля, стихийно, усилиями местных педагогов и старожилов. Первым директором была школьная учительница истории, не имевшая опыта в обращении с коллекциями. Евдокия Петровна Турченкова с радостью принимала новые экспонаты, оформляя их, как умела, и не проводя должного осмотра. Закономерно, что она взяла заряженный револьвер, не проверив содержимое барабана. А владелец трофея, лейтенант Козьма Левченков, смысливший в музейном деле и того меньше, посчитал правильным свой подарок тщательно почистить, смазать и зарядить. Безупречная военная логика!
Что ж, винить этих людей в их невольной халатности нельзя, да и смысла нет. Как неразумно будет и придираться к тем сотрудникам, более квалифицированным, которые впоследствии, на протяжении почти восьмидесяти лет, выполняли ревизию коллекций, но при этом не проверяли оружие на наличие патронов. Дареному револьверу в барабан не смотрят!
В таком виде бельгийский красавчик смирно лежал под стеклом десятилетиями, скрывая от посетителей свою бурную биографию.
— Есть описание оружия? – первым делом поинтересовался Гуров, поскольку на ноутбуке и смартфоне Святского трудно было собрать воедино подробную информацию, для этого пришлось бы перерыть документацию за несколько лет.
Крячко сообщил, что из музея вывезен шестизарядный наган 1886 года выпуска, и отправил файл с детальной легендой экспоната, включая фотографии.
— А что по алиби на третье число?
Третье сентября – это для Гурова не «день прощания», хотя в известном смысле действительно переломный момент, когда преступник совершил первую вылазку, обыскав багаж Святского в купе, и тем самым сжег за собой мосты, твердо наметив завладеть наганом любой ценой. Вряд ли убийца отправил поездом своего сообщника, о наличии которого до сих пор ничего не свидетельствовало. Стало быть, третьего сентября, в среду, преступник отсутствовал в городе.