Страница 15 из 124
— Стоял в зале мастеров понт-авенской школы и ждал Ольгу с контрактом на подпись. Раздался выстрел, в соседнем зале кто-то упал. Я подумал, что там выстрелили в человека, очень испугался, побежал туда, увидел Ольгу на полу, вокруг бумаги. Помню, что тряс ее, кричал ей что-то, осмотрел ее. Крови нет, ран не видно. Потом она открыла глаза, я помог ей подняться и усадил на стул. Мимо меня никто не пробегал, вообще других людей не видел, хотя слышал крики и топот. Потом Ольга сказала, что нам надо пойти посмотреть, как дела в фойе, где визжала какая-то женщина. Мы решили, что стрелок напал на кого-то у входа.
Гурову не нравилось, что два человека, перед глазами которых Святский мелькал чуть ли не ежедневно, наотрез отказывались сообщить о художнике хоть что-нибудь стоящее. С другой стороны, подозревать их во лжи пока нет причин, за исключением одной, и, к сожалению, самой весомой: только у этих двоих имелась возможность разведать о планах поездки Святского в поселок Елховку.
— Вам нравилось творчество Олега?
Ольге задавать этот вопрос не пришлось, она первой заявила, что творчество Святского не затронуло струн ее души.
— Как вам сказать.. – протянул Алекс.
— Честно, – в полушутливой манере надавил полковник.
— Я его работ не понимал.
— Спасибо за откровенность. А здесь, в галерее, есть что-то приводящее вас в восхищение?
— «Пейзаж в Овере после дождя», одна из последних работ Ван Гога, – уверенно заявил блогер. – Винсент приехал в Овер-сюр-Уаз двадцатого мая тысяча восемьсот девяностого года. Позади у него был разрыв с Гогеном, отрезанное ухо и психушка. Некоторые считают, что на душе у художника царил мрак, а я не верю. Полагаю, переезд на новое место оказал благотворное действие на разум Винсента. Здесь он писал красивые, безмятежные вещи, пробовал силы в новой для себя технике офорта..
Внезапно Алекс вскочил на ноги, ухватил Гурова за рукав и потянул к одной из стен.
— Вот она! – Новиков ткнул пальцем в ландшафтик.
Возделанные поля, сияющие свежестью спокойных красок. Чистое небо. На фоне холмов медленно тянется поезд. Трудятся поселяне. Ритм полотна размеренный, как дыхание мирно спящего ребенка.
— Почитайте, что писал об этой работе Ван Гог своей матери! – тяжело дыша, предложил бородач и открыл на интерактивном экране небольшой пассаж.
«Что касается меня, то я целиком поглощен теперь этим неоглядным, бесконечным пространством хлебного поля на фоне холмов, широкого, как море, нежного зеленовато-желтого цвета, бледно-лиловой прополотой и свежевспаханной землей с ровными зелеными рядами цветущего картофеля. И все это – под мягким небом голубого, белого, розового оттенков».
— Умиротворение, – прокомментировал Алекс. – Такую работу не мог создать душевнобольной страдалец. Полотно свободно от мучений, дышит покоем. Творец этой работы вновь пребывал в мире с собой. Иногда так хочется обрести хотя бы четвертинку того покоя, какой изображен здесь Ван Гогом!
— А как же самоубийство художника? – удивился Гуров.
— Не было самоубийства, – отмахнулся Алекс. – Вы же из полиции..
— Из угрозыска, – счел нелишним уточнить полковник.
— Тем более, значит, умеете сопоставлять и взвешивать факты. Так вот, вы, наверное, читали подробности об этом так называемом самоубийстве. Не все склоняются к раскрученной версии. А эта версия раскручена, гарантирую вам, я-то сам кое-что смыслю в технологиях пиара. Однако всегда существовали подозрения. Кое-кто сразу заявил, что Ван Гог случайно ранил себя. Я тоже придерживаюсь версии с несчастным случаем. Самоубийца не напишет ничего близко похожего на этот пейзаж.
Гуров изучал картину. Когда вот так стоишь перед усыпляющим полотном, и впрямь не хочется верить в версию с самоубийством. Мастер, чья рука написала этот ландшафт, находился в ладу с собой.
— Зачем же раскручивать сомнительную историю про суицид? – полюбопытствовал Лев Иванович.
— Ради денег, очень больших денег, – со вздохом ответил Алекс. – Картины безумного самоубийцы стоят гораздо дороже, чем картины художника, у которого был заурядный нервный срыв.