Ты моя, лисица!

– К сожалению, – отвечает Алиса, но в её голосе нет злости – только усталость и какая-то странная, щемящая боль.

Она укладывает ребёнка обратно в коляску, накрывает одеялом и снова смотрит на Потапа.

– Ты видел. Теперь уходи.

Они сидят на скамейке, и Потап смотрит на сына, который спит в коляске, причмокивая во сне. Его лицо – сосредоточенное, почти испуганное, будто он боится, что малыш исчезнет, если он отведёт взгляд. Алиса сидит рядом, сжимая в руках бутылку с водой, и чувствует, как внутри неё всё ещё бурлит – недоверие, злость, надежда.

– Алиса, – начинает он, и голос его звучит хрипло. – Я хотел спросить…

– Что? – она поворачивается к нему, и в её глазах – настороженность.

– Он… у него есть имя? – Потап кивает на ребёнка.

– Есть, – отвечает она сухо. – Я назвала его Кириллом. В честь деда.

– Кирилл, – он повторяет, пробуя имя на вкус. – Хорошее имя. Сильное.

– Я не спрашивала твоего мнения, – отрезает Алиса, но в её голосе уже нет прежней жёсткости – только усталость.

– Знаю, – он опускает голову, мнёт пальцами край куртки. – Я хотел попросить… дать ему мою фамилию.

Алиса замирает.

– Медведев, – она произносит это вслух и ее голос дрожит. – Кирилл Медведев. Ты думаешь, ты заслужил?

– Алиса, – он сжимает кулаки, чувствуя, как когти впиваются в ладони. – Я хочу быть рядом. Я хочу…

– Что ты хочешь? – перебивает она. – Ты хочешь быть отцом? Или ты хочешь меня вернуть?

– А если я хочу и то, и другое?

– Тогда тебе придётся очень постараться. Я готова дать тебе такой шанс. Но при трёх условиях.

– Каких? – Потап чувствует, как внутри медведь замирает.

– Первое, – она загибает палец. – Ты прекращаешь спать со всеми бабами. С Зиной, с Жанной, с Катюхой, с кем там ещё. Абсолютно со всеми. Ты мне не муж, но я не позволю, чтобы мой сын рос с отцом, который таскает каждую юбку.

Потап сжимает челюсть. Он хочет сказать, что это не её дело, но понимает – она права.

– Хорошо, – выдавливает он. – Дальше.

– Второе, – она загибает второй палец. – Ты сдаёшь анализы на ЗППП. Все. Оборотни болеют не только человеческими болезнями. Я должна знать, что ты чист, если ты будешь прикасаться к ребёнку.

– Я чист, – рычит Потап.

– Ты не знаешь этого наверняка, – парирует Алиса. – Анализы покажут. Сделаешь – хорошо. Не сделаешь – не видать тебе сына.

– Хорошо. Что ещё?

– Третье, – она загибает третий палец, и Потап замечает, как дрожит её рука. – Ты проходишь курс психотерапии. У оборотня-психолога. Не у человека, а у того, кто понимает нашу природу.

Потап усмехается. Психотерапия. Он, Потап, – к психологу?

– А что мне делать? – он смотрит на неё, и в его глазах – не насмешка, а растерянность. – Ты предлагаешь мне лечиться?

– Я предлагаю тебе подумать о сыне! – она повышает голос, и на них оглядываются прохожие. – Ты думаешь, я не вижу, какой ты? Ты взрываешься из-за ерунды, ты не умеешь говорить, ты не умеешь слушать! Ты… ты меня до слёз доводил, а потом трахал, и тебе было всё равно!

Потап молчит. Он не может сказать, что она не права.

– А если ты так же будешь с ним? – она сжимает ручку коляски, и её пальцы белеют. – Если он заплачет, а ты зарычишь? Если он не поймёт, а ты ударишь? Я не хочу, чтобы он вырос таким, как ты, Потап.

– Я его не трону, – выдавливает он.

– Ты уже тронул! – она вытирает щёку тыльной стороной ладони, но слёзы всё равно текут. – Ты его даже не видел, а уже тронул. Своей злостью, своей несдержанностью, своим нежеланием меняться. Он маленький, он не понимает, но он чувствует. Он чувствует, что я боюсь.

Она замолкает, пытается успокоиться, но её плечи дрожат.

Потап смотрит на неё – на её мокрое лицо, на её дрожащие губы, – и понимает, что она не требует, она умоляет. И впервые в жизни он не знает, что ответить. Он просто кивает и отворачивается, чтобы она не видела его глаз.

– Я подумаю, – говорит он наконец. – Это не те решения, которые принимают за минуту.

– Думай, – она уже собирается уходить. – Но учти: пока ты думаешь, сын растёт. А ты его не видишь.

– Алиса, – он встаёт, хочет схватить её за руку, но она отступает. – Я правда хочу попробовать. Дай мне время.

Она уходит, катя коляску впереди себя, и Потап остаётся один. Он смотрит ей вслед, чувствуя, как боль в шее пульсирует – остро, требовательно. Она права. Он должен измениться. Не ради неё – ради сына. Но сможет ли? Он не знает. Он садится в машину и уезжает обратно в Питер – без ответа, без обещаний, только с пустотой внутри и тремя условиями, которые переворачивают его жизнь с ног на голову.