Ты моя, лисица!

Глава 2. Утро хирурга-оборотня

Потап просыпается от того, что в горле застрял собственный рык. Ему снилась охота: он бежал по лесу, ломая кусты, догоняя огромного лося, который уходил зигзагами. Тело всё ещё дрожит от адреналина, член стоит колом, а медвежья шерсть дыбится. Он садится на кровати, проводит ладонью по лицу и несколько секунд смотрит на свои пальцы, где когти ещё не спрятались – жёлтые, изогнутые, опасные. Пора в душ.

Холодная вода обжигает не хуже кипятка, когда он встаёт под ледяные струи, не дожидаясь, пока нагреется бойлер, и это единственный способ успокоить зверя, который рвётся наружу после каждой полной луны и после каждого сна про погоню. Он трёт мочалкой грудь, где слева, чуть ниже соска, белеет длинный шрам – от когтей конкурента в прошлой драке за территорию, когда он только пришёл в эту больницу и нужно было доказать местным оборотням, кто здесь главный хищник. Другие шрамы, помельче, от пациентов, которые приходили в сознание слишком рано, от аварий – всё это карта его жизни, нарисованная на коже крупными, неровными мазками. Он выключает воду, вытирается насухо и смотрит на себя в запотевшее зеркало – два метра мышц, волосатая грудь, квадратная челюсть и глаза, которые уже вернули свой обычный серый цвет, но жёлтая искра в глубине остаётся навсегда, как клеймо зверя.

Квартира встречает его запахом вчерашнего ужина, который так и не выветрился, и дешёвыми духами Зины, оставшимися на подушке. Он морщится, открывает окно настежь и впускает в берлогу сырой воздух с примесью выхлопных газов и прелых листьев. На кухне он выпивает стакан воды залпом, потом второй, потом наливает себе чёрный кофе в кружку с треснувшей ручкой, которую всё никак не выбросит, и смотрит в окно, где внизу дворники уже сгребают в кучи прошлогоднюю листву, а дворовая кошка трётся о колесо припаркованной машины. Сегодня у него три операции – плановая холецистэктомия, лапароскопия и срочная резекция, если привезут, а после обеда обход и разбор полётов с главврачом, который терпеть его не может, но терпит, потому что Потап спасает тех, кого другие боятся резать.

Он одевается быстро – чёрные брюки, белая рубашка, которую он не застёгивает на две верхние пуговицы. Выходя из подъезда, он машинально трётся плечом о бетонный столб, оставляя невидимый для людей, но понятный другим оборотням запах метки: «это моя территория, идите лесом».

Джип заводится с пол-оборота, рычит двигателем, и Потап выруливает на проспект, вливаясь в утренний поток таких же хищников, спешащих на свои охоты.

Потап паркуется на своём месте, выходит из машины, поправляет пиджак и замечает, как медсестры у крыльца перешёптываются и провожают его взглядами, полными восхищения и любопытства. Он не улыбается им, не кивает, просто идёт, чеканя шаг, и слышит за спиной: «Идёт наш красавчик», «Говорят, у него вчера был день рождения», «А мне он в прошлую смену подмигнул».

Больница встречает его запахами хлорки, антисептиков и страха – того самого, который выделяют пациенты, когда ждут своей очереди на операцию. В ординаторской у его стола уже стоит бумажный стаканчик с кофе – медовый раф, без сахара, и пахнет от него кленовым сиропом и заботой. Рядом, прямо на стопке историй болезней, лежит шоколадка «Алёнка», и Потап усмехается, потому что знает: это Зина подлизывается после вчерашнего, когда он выгнал её в полночь, потому что она начала ныть про отношения и общий быт. Он садится в кресло, откидывается на спинку и делает большой глоток. Молодой интерн Костя, который сидит за соседним столом и делает вид, что читает журнал, косится на него с таким выражением, будто хочет что-то спросить, но боится и потому просто вертит в руках ручку.

– Кость, – окликает его Потап. – Ты чего крутишься, как уж на сковородке?

– Да нет, ничего, – Костя краснеет и утыкается в монитор, но через минуту снова поднимает голову. – Илья Потапович, а правда, что у вас вчера была та самая операция – пересадка почки с живым донором?

– Правда, – коротко отвечает Потап, допивая кофе. – Пациент жив, донор тоже. Что ещё?

– Ничего, – Костя снова краснеет и замолкает.

В этот момент дверь ординаторской открывается, и входит Зина – накрашенная, в обтягивающей форме медсестры, с идеально уложенными волосами и запахом, от которого у Потапа внутри всё переворачивается не от желания, а от отвращения. Она пахнет дешёвыми духами – приторно-сладкими, с нотками ванили и мускуса, которые имитируют естественные феромоны, но имитируют плохо, оставляя во рту химозный привкус. Потап знает, что она обычная человеческая женщина, и её запах от природы совсем другой – простой, почти пресный.

Зина подходит ближе, кладёт руку ему на плечо, и её пальцы, с длинными красными ногтями, начинают массировать его шею.

– Илюш, ты сегодня какой-то хмурый, – мурлычет она, наклоняясь так, что её грудь почти касается его щеки. – Может, кофе невкусный? Принести другой?

Потап молча берёт её за запястье и тянет на себя, заставляя сесть к себе на колени. Зина взвизгивает от неожиданности, потом улыбается победно и обвивает его шею руками, прижимаясь всем телом. Он проводит ладонями по её спине, спускается ниже, сжимает ягодицы – мягкие, пышные, именно такие, какие он любит в человеческих женщинах, потому что в них есть что мять и тискать, в отличие от поджарых оборотней, которые вечно сидят на диетах. Зина стонет, трётся о его пах, и он чувствует, как её соски твердеют под тканью халата.

Потап резко поднимается, подхватив её на руки, чтобы отнести за шкаф, где хранятся старые карты и перевязочные материалы, – туда, где с ординаторской не видно, но если прислушаться, то слышно всё. Он прижимает её лицом к стене и задирает юбку.

Зина послушно раздвигает ноги, глядя на него снизу вверх с тем выражением голодной кошки, которое у всех этих женщин одинаковое – смесь покорности и требования. Но Потап не спешит. Он садится на корточки, раздвигает её колени шире и смотрит на то, что под юбкой – хлопковые трусы с кружевным краем, чуть влажные уже от одного только предвкушения.

– Ты сегодня без стрингов? – усмехается он, проводя пальцем по полоске кружева.

Он не говорит, что ему всё равно, он просто запускает руку под трусы и накрывает её лобок широкой ладонью, чувствуя жар, исходящий оттуда. Зина выгибается, опираясь на локти, и он начинает водить пальцами по её складкам – медленно, почти лениво, изучая, где влажно, а где сухо, где чувствительно, а где можно надавить чуть сильнее. Её клитор отвечает на его прикосновения мгновенно – она дёргается, открывает рот и начинает жадно дышать.