Страница 37 из 53
В приёмной главврача тихо. Секретарша, пожилая женщина с вечно сонным лицом, дремлет за столом. Потап проходит, не здороваясь, – она даже не вздрагивает. Он заглядывает в кабинет: главврача нет, только папки на столе, телефон, и прямо в центре, на видном месте – лист бумаги со знакомым почерком.
Потап заходит, закрывает за собой дверь и подходит к столу. Он смотрит на бумагу, и его глаза желтеют. В доносе – крупные буквы, казённый язык, но за ними он видит лицо Зины, её злость, её желание отомстить. Он читает: «...угроза здоровью новорождённого...» – и внутри него медведь поднимается на задние лапы, готовый рвать.
Он берёт лист и, не читая больше, складывает его пополам, потом ещё раз, потом ещё – до тех пор, пока не остаётся маленький плотный квадрат. Он суёт его в карман халата, выходит в приёмную и, не глядя на секретаршу, идёт в туалет.
В кабинке он достаёт бумагу, смотрит на неё и медленно, методично начинает рвать на мелкие кусочки. Клочки падают в унитаз, кружатся в воде, и он спускает воду, наблюдая, как они исчезают – вместе с доносом, с угрозой, с надеждой Зины его шантажировать. Он смывает второй раз, третий – до тех пор, пока в воде не остаётся ничего. Потом моет руки, смотрит на себя в зеркало, и в отражении видит не хирурга, не заведующего, не альфа-самца, а человека, который только что уничтожил улики – впервые в жизни, ради женщины, которая его не слышит и, может быть, уже никогда не услышит.
Он возвращается в ординаторскую, садится за стол, и через пять минут его вызывает главврач.
Кабинет главврача пахнет кожей и старыми книгами. Геннадий Аркадьевич сидит в кресле, сложив руки на груди, и его глаза – цепкие, усталые – смотрят на Потапа с подозрением.
– Илья Потапович, – говорит он, не приглашая сесть. – У меня был неприятный документ на столе утром. Теперь его нет. Вы ничего не знаете?
Потап не моргает. Он стоит перед столом, прямой, как шомпол, и его голос звучит ровно, спокойно, без тени волнения.
– Какой документ?
Главврач смотрит на него долгим взглядом, и Потап чувствует, как внутри медведь напрягается, готовый к прыжку.
– Я знаю, что ты уничтожил его, – наконец говорит Геннадий Аркадьевич, и в его голосе появляется усталость. – И знаю, что это Зина написала. Но у меня нет доказательств.
– Потому что это ложь, – Потап даже не отрицает.
– А почему она врёт?
– Потому что я отказал ей в повышении. Она обиделась. И решила отомстить через Алису.
Главврач вздыхает, снимает очки и трет переносицу.
– Слушай, Илья, – он смотрит на Потапа почти отечески. – Я не знаю, что у тебя там с этой Лисицыной. Но если Зина напишет ещё один донос – я буду вынужден провести проверку. У нас не театр абсурда.
– Она не напишет, – отвечает Потап, и в его голосе звучит уверенность. – Я поговорю с ней.
– Поговори, – главврач смотрит на часы. – Свободен.
Потап выходит в коридор, и только там, когда дверь за ним закрывается, он чувствует, как дрожат колени. Он впервые в жизни солгал начальнику, впервые в жизни уничтожил документ. Он идёт к своему отделению, и внутри него что-то меняется – не как щелчок выключателя, а как медленный, неумолимый сдвиг тектонической плиты.
Он не знает, что теперь будет. Не знает, простит ли Алиса. Не знает, увидит ли сына. Но знает одно: он стал тем, кем никогда не был – человеком, который готов рискнуть всем ради того, чего нет. И это странное, почти болезненное чувство наполняет его пустоту чем-то новым, незнакомым, похожим на надежду.