Страница 31 из 53
Она вспоминает тот момент, когда Потап стоял в дверях палаты, и её сердце забилось так, что она испугалась, что датчики покажут тахикардию. Она сначала не поверила своим глазам – он здесь, пришёл, спустя девять месяцев, когда она уже перестала ждать. Она смотрела на него, на его запавшие щёки, на его тёмные круги под глазами, и внутри неё всё оборвалось – от жалости, от любви, от ненависти. Она хотела броситься к нему, ударить, обнять, закричать, – всё одновременно, и эти чувства смешались в один тугой комок, который застрял в горле. Но потом он сказал: «Я хочу извиниться», – и она увидела корзину с пирожками, и что-то щёлкнуло. Он даже не спросил, как она себя чувствует. Не спросил, как прошли роды. Не спросил, как назвали ребёнка. Он пришёл со своим извинением, со своими подарками, со своей уверенностью, что одного его присутствия достаточно, чтобы всё исправить.
Алиса закрывает глаза и чувствует, как по щекам текут слёзы. Она не вытирает их, потому что в купе никого нет, и никто не видит её слабости. Она плачет о том, что могло бы быть, если бы он позвонил, если бы приехал раньше, если бы не бросил её одну в тот день, когда она сказала ему о беременности. Она плачет о том, что её сын никогда не будет просыпаться в доме, где пахнет мамой и папой, что он будет видеть отца раз в месяц, если повезёт, и что она сама будет ненавидеть Потапа за это, даже если он будет пытаться наладить контакт.
– Ты мог бы быть другим, – шепчет она в пустоту. – Ты мог бы попытаться.
Но он не пытался. Он не пытался девять месяцев, а теперь, когда инстинкты проснулись, когда запах детёныша ударил в голову, он пришёл. Не потому, что любит её. А потому, что зверь внутри требует забрать своё. И это самое обидное – осознавать, что для него она всё ещё не человек, не женщина, которую можно потерять, а просто вместилище для его потомства, которое он теперь хочет забрать, потому что так надо.
Алиса открывает глаза, смотрит на спящего сына и чувствует, как внутри неё поднимается что-то новое – не обида, не злость, а холодная, твёрдая решимость. Она не отдаст ему ребёнка. Не позволит ему разрушить ту маленькую жизнь, которую она построила без него. Она будет защищать сына от его отца, если понадобится, – даже если для этого придётся уехать ещё дальше, сменить фамилию, скрываться. Она не позволит ему вырастить из мальчика такого же циничного, грубого, неспособного любить.
Поезд останавливается на какой-то станции, и в купе заходит женщина с девочкой лет пяти. Девочка смотрит на люльку, шепчет: «Мама, смотри, маленький», – и женщина улыбается Алисе. Алиса улыбается в ответ, и на секунду ей кажется, что всё будет хорошо. Что она справится. Что её сын вырастет счастливым, даже без отца. Она гладит его по голове, чувствует мягкий пушок под пальцами и шепчет: «Мы справимся, малыш. Обязательно справимся». Поезд снова трогается, и Алиса смотрит в окно, где мелькают поля, леса, маленькие деревни с покосившимися домами, и ей кажется, что вся её жизнь теперь – это дорога, бесконечная, без остановок, без права на ошибку. Она не знает, что ждёт её впереди, но знает, что назад дороги нет. И это главное.
Алиса провожает взглядом пролетающие за окном поля и леса, чувствует, как вагон покачивает на стыках рельсов, и внутри неё медленно утихает буря, сменяясь странной, опустошающей тишиной. Она смотрит на сына – он спит, приоткрыв рот, и его маленькие пальцы сжимают край пелёнки, будто он уже знает, что нужно держаться за то, что есть, не отпускать. Она гладит его по щеке и думает о том, что когда они приедут, она начнёт новую жизнь – без Потапа, без его дурацких шуток, без его запаха, который до сих пор стоит в её носу, как наваждение. Она забудет. Обязательно забудет. Со временем.
В её сумке, в боковом кармане, лежит телефон, который она выключила перед посадкой, чтобы не отвлекаться. И теперь, когда поезд набирает скорость, она вдруг чувствует непреодолимое желание включить его – проверить, не писал ли он. Она знает, что глупо, что он не напишет, но пальцы сами тянутся к молнии, расстёгивают карман, достают тёмный экран. Она включает телефон, ждёт, пока загрузится сеть, и видит уведомление – одно-единственное, на голосовой почте. Номер незнакомый, но она узнаёт его сразу – это Потап, у него было два номера, личный и рабочий, и она заблокировала оба, но голосовую почту не блокируют. Он звонил сегодня утром, в семь тридцать, через час после того, как она уехала с медсестрой на лифте, а он, наверное, всё ещё спал в машине на парковке.
Алиса смотрит на экран, и её сердце колотится где-то в горле. Она хочет удалить сообщение, не слушая. Хочет сделать вид, что ничего не было. Но палец уже нажимает на кнопку прослушивания, и она прижимает телефон к уху, затаив дыхание.
Сначала тишина. Потом шум – ветер, кажется, или шуршание одежды. И его голос – хриплый, непривычно тихий, без усмешки:
– Лиса… это я. Ты уехала. Я знаю. Медсестра сказала. Я не знаю, где ты, но найду. Слышишь? Найду. Я не отстану. Я…
Голос обрывается, и Алиса слышит, как он сглатывает, как тяжело дышит.
– Я люблю тебя, – говорит он, и это звучит так, будто он выдавливает из себя слова, которых никогда раньше не произносил. – Наверное. Не знаю. Просто… береги сына. Я приеду.
Короткие гудки, и запись заканчивается. Алиса сидит, прижимая телефон к уху, и чувствует, как по щекам текут слёзы. Снова, опять, сколько можно? Она смотрит на спящего ребёнка и шепчет:
– Он первый раз сказал, что любит. Через девять месяцев. На голосовую почту. Потому что не мог раньше. Не мог в глаза.
Она удаляет сообщение, выключает телефон, убирает его в сумку и закрывает глаза. Она не знает, приедет ли он на самом деле. Не знает, захочет ли она его видеть. Но знает одно – заснуть сегодня ей будет очень трудно. Поезд идёт в Великий Новгород, а её мысли уже мчатся обратно, в Питер, туда, где на пустой парковке стоит джип с огромным, растерянным медведем внутри. И этот медведь только что сказал «люблю» – в первый и, возможно, в последний раз.