Эхо мертвого города

Глава 27

Рассвет мы встретили в подвале красильной мастерской. Пластина с протоколом собрания Архитекторов лежала на столе передо мной, и ее золотые руны тускло мерцали в свете единственного эхо-фонаря, который Марта не решилась включить на полную мощность из соображений конспирации. Серафина сидела на перевернутом ящике у стены, прижимая к предплечью свежую повязку. Я стоял у стола, опираясь на трость обеими руками, и смотрел на пластину, пытаясь осознать, что именно мы сделали и какую цену заплатили.

Грейвз остался там, в горящем архиве. Я не видел, как он погиб, но я знал, что он не вышел. Старый полицейский, который пятнадцать лет носил в себе боль утраты и надежду на невозможное, сделал наконец правильный выбор, и этот выбор стоил ему жизни. Я думал о том, что скажу ему, если мы встретимся в какой-нибудь посмертной реальности — если такая реальность вообще существует для Искаженных, чьи души, по версии Синода, недостойны гармонии и подлежат очищению. Наверное, я просто пожму ему руку и скажу то, что не успел сказать в горящем архиве: «Вы все-таки не предали, инспектор. Вы просто запутались, как запутывались многие до вас. Но в конце вы сделали то, что должны были. И этого достаточно».

— Ты снова думаешь о нем, — произнесла Серафина, не открывая глаз. — Я слышу, как ты молчишь. У тебя есть особый способ молчать, когда ты винишь себя в чужой смерти.

— Я не виню себя, — ответил я. — Я анализирую. Грейвз принял решение сам — никто его не принуждал, никто не давил. Он прожил пятнадцать лет с ложной надеждой, а когда понял, что надежда ложна, — сделал единственное, что мог сделать, чтобы искупить свою ошибку. Это трагедия, но трагедия, в которой я был лишь катализатором, а не причиной. Если бы не я, он все равно когда-нибудь столкнулся бы с правдой, и эта встреча, вероятно, закончилась бы так же.

— Ты говоришь, как бесчувственный аналитик, — заметила Серафина, и в ее голосе прозвучала нотка раздражения. — А я вижу, что ты трешь переносицу под очками каждые три минуты. Ты делаешь так, когда тебе больно, но ты не хочешь это показывать.

Я убрал руку от лица и посмотрел на нее с тем выражением, которое обычно приберегал для особо проницательных свидетелей на допросах.

— Ты становишься слишком наблюдательной. Это раздражает.

— Это профессиональная деформация, — она слабо усмехнулась. — Работа с тобой кого угодно научит читать между строк.

В подвал спустилась Марта. Ее лицо, обычно спокойное и непроницаемое, было встревоженным, и она теребила край передника — верный признак того, что новости, которые она принесла, не сулили ничего хорошего.

— Весь Город на ушах, — сообщила она без предисловий. — Пожар в архиве Синода заметили с верхних уровней — дым валил из вентиляционных шахт Собора Святого Резонанса, пока Чистильщики не перекрыли их. Инквизиция объявила, что архив атакован «диссонансными террористами», и описание нападавших совпадает с вами до мельчайших деталей: мужчина в очках и с тростью, женщина, использующая световые вспышки. Ваши лица теперь знает каждый патрульный, каждый Чистильщик, каждый осведомитель. За ваши головы назначена удвоенная награда, а облавы проходят по всему Городу — проверяют каждый подвал, каждый чердак, каждый заброшенный цех. Пока что они не добрались до этого района, но это вопрос времени: Квартал Сломанных Камертонов всегда был под подозрением, а теперь, после пожара, его будут прочесывать с особым рвением.

— Значит, здесь оставаться нельзя, — резюмировала Серафина, поднимаясь с ящика. — Где еще есть конспиративные дома? Кто из наших еще на свободе?

— Почти все арестованы или убиты, — Марта покачала головой. — После введения чрезвычайного положения Инквизиция провела серию ночных рейдов. «Шепот» потерял три явки из пяти, и я не знаю, сколько оперативников уцелело. Связи нарушены, курьеры боятся выходить на улицу, типографии опечатаны. Мы в блокаде, Серафина. И я не уверена, что сможем долго продержаться.

Я слушал этот обмен репликами и чувствовал, как внутри меня оформляется решение — то самое, которое зрело с момента нашего возвращения из Разлома и которое теперь, после смерти Грейвза и пожара в архиве, стало неизбежным. Я оторвался от стола и подошел к карте Города, висевшей на стене, — старой, пожелтевшей, с пометками, оставленными еще предыдущими обитателями этого убежища. Небесный Чертог был отмечен на ней жирным красным кругом — как цель, как угроза, как символ всего, с чем мы боролись.

— Есть другой выход, — произнес я, и мой голос прозвучал ровно, почти буднично, словно я обсуждал план очередного расследования, а не самоубийственную миссию в сердце вражеской территории. — Контрабандисты Разлома. Те, с кем работал Скит, и те, кто снабжал «Шепот» информацией о передвижениях Инквизиции. Они все еще на свободе — Разлом слишком велик, чтобы Инквизиция могла контролировать его полностью. Если мы свяжемся с ними, они могут помочь.

— Помочь в чем? — Серафина прищурилась. — Переправить нас за пределы Города? Спрятать в Глубинном Разломе, пока все не уляжется?

— Нет, — я покачал головой. — Помочь мне попасть в Небесный Чертог.

Повисла пауза. Серафина смотрела на меня с тем самым выражением, которое появлялось у нее всякий раз, когда я предлагал план, балансирующий на грани между гениальностью и безумием. Марта замерла у двери, и ее лицо выражало смесь ужаса и недоверия.

— Ты сошел с ума, — произнесла Серафина наконец. — Небесный Чертог — это не архив и не крипта Собора. Это летающая крепость, напичканная эфирными ловушками, охраняемая лучшими Чистильщиками и личной гвардией Архитекторов. У него нет входов с земли — только через три храма-ретранслятора, каждый из которых сейчас наверняка под усиленной охраной. Даже если контрабандисты согласятся помочь, даже если ты каким-то чудом попадешь внутрь, что ты собираешься делать там, один, против двенадцати Архитекторов и всей их стражи?