Страница 49 из 90
— Значит, изначально город не был тюрьмой, — медленно произнесла Серафина, осматриваясь. — Он стал ею.
— Именно, — подтвердил я. — Архитекторы использовали существующую инфраструктуру, которая сама по себе была прекрасна и безвредна, и превратили ее в клетку. Гениально, если не думать об этике вопроса. А если думать, то это чудовищно. Но Архитекторы, как я понимаю, не думали о морали уже очень давно.
Мы продолжали идти, и с каждым шагом эхо-тени становились гуще, а песня — громче. В какой-то момент я заметил, что Серафина больше не плачет, но ее лицо изменилось. Черты заострились, взгляд стал жестким, а искры с пальцев текли непрерывным потоком, оставляя в воздухе долго не гаснущие следы. Я знал это выражение — оно появлялось у нее всякий раз перед серьезным боем. Она больше не была потрясена, она была в ярости, и эта ярость, холодная и контролируемая, была опаснее любого оружия.
— Если мы найдем Сердце, — произнесла она, и ее голос звучал ровно, но в этой ровности было что-то неестественное, как затишье перед бурей, — я хочу, чтобы ты дал мне возможность его уничтожить. Не перенастроить, не ослабить, а полностью, окончательно разрушить, чтобы ни один Архитектор больше никогда не смог питаться чужими душами.
— Уничтожение Сердца может убить их всех, — я обвел рукой эхо-тени. — Ты этого хочешь?
— Я хочу, чтобы они перестали быть рабами. Если для этого нужно умереть окончательно — что ж, по крайней мере, это будет их выбор. Не выбор Архитекторов, не выбор Системы, а их собственный, который у них украли двести лет назад.
Я ничего не ответил, но понял ее так глубоко, как только может понять один Искаженный другого. Мы оба знали, что быть запертым в клетке, пусть даже красивой и позолоченной, это худшая из возможных судеб, потому что покой без свободы не стоит того, чтобы его принимать. Наш путь привел нас к развилке: мы стояли на перекрестке двух центральных магистралей, и впереди, в переплетении улиц Изумрудного Квартала, угадывалось огромное куполообразное здание, от которого исходило ровное, успокаивающее тепло, а вокруг него волнами расходилась музыка — та самая семинотная мелодия, которую я воспроизвел у Ворот. Сердце было близко.
— Идем, — повторил я. — Мы почти на месте.