Страница 38 из 90
Она ничего не ответила, только прижалась крепче, и мы лежали так, глядя в темноту и слушая, как угли в костре догорают, превращаясь в пепел. Скит по-прежнему храпел в своем углу, и его храп, который раньше раздражал, теперь казался почти родным — знакомый звук в чужом, враждебном мире. Я думал о том, что завтра нам предстоит встреча с Певцом, и о том, что наши шансы на выживание, если верить статистике, примерно один к двадцати. Но эта мысль не вызывала страха, а только холодную, спокойную решимость, которую Джиан Вэй называл «состоянием камертона». Когда камертон настроен и готов звучать, ему не важно, услышат ли его — важно, чтобы он звучал чисто.
Где-то в глубине Разлома, на самой границе слышимости, возник звук. Сначала я принял его за гул подземных вод или за вибрацию «поющего мха» — обычный шумовой фон, к которому мы уже привыкли за время пути. Но этот звук был другим, он нарастал медленно, неуклонно, как прилив, и в нем была структура. Одна-единственная нота, низкая и глубокая, которая звучала где-то далеко впереди, но отдавалась во всем теле, заставляя кости вибрировать в такт.
Стены убежища задрожали. Мелкая пыль посыпалась с потолка, и руны на плитах засветились ярче, реагируя на внешнее воздействие. Я сел, мгновенно сбрасывая остатки дремы, и нашарил трость. Серафина тоже была на ногах — ее глаза горели тем самым огнем, который предвещал боевую готовность, и искры уже срывались с кончиков пальцев, оставляя в воздухе крошечные светящиеся следы.
— Певец, — прошептал я, и это не было вопросом.
Скит проснулся мгновенно, так, словно и не спал, а просто ждал этого звука все последние часы. Его лицо, обычно насмешливое, стало серым, как пепел в костре, а глаза широко раскрытыми, безумными, как у человека, услышавшего собственный смертный приговор.
— Он близко, — голос старика дрожал. — Слишком близко. Мы не дошли до города, а он уже здесь. Этого не должно быть, он не покидает Сердце, он никогда не покидает Сердце, если только...
— Если только что? — спросила Серафина, сжимая в руке метательный диск.
— Если только его не послали за нами, — закончил Скит.
Нота повторилась, и на этот раз она была громче, ближе, отчетливее. Семьдесят два герца, частота сердечного сокращения, модулированная в убийственный импульс, — я узнал ее мгновенно, потому что уже слышал в особняке брата Петроса и в крипте Собора, когда Вален пытался разорвать мне сердце. Но там это был удар, резкий и короткий, а здесь — непрерывный, тягучий, как бесконечный похоронный марш, который вползал в каждую клетку, заставляя кровь вибрировать в жилах, а сердце сбиваться с ритма. Я развернул Сферу Тишины, расширяя ее до предела, до пяти метров в диаметре, и нота стихла, превратившись в далекое, приглушенное гудение. Но даже сквозь сферу я чувствовал эфирное давление, которое продолжало нарастать.
Певец приближался. И он знал, что мы близко.