Страница 3 из 90
Звуковая пушка валялась рядом с телом, все еще излучая слабое голубоватое свечение, резонансный контур медленно угасал, теряя заряд. Я нагнулся, поднял оружие, осмотрел маркировку. Армейская модель «Кантилена-4», серийный номер стерт, но характерная гравировка на рукояти указывала на принадлежность к партии, выпущенной три года назад. Это уже вторая такая пушка, которую я вижу в Нижнем городе за последний месяц, и подобная частота наводила на мысли о систематической утечке оружия с военных складов. Мысль, которую стоило обдумать позже, но не сейчас.
Я достал из внутреннего кармана куртки сложенный вчетверо мешок из плотной ткани и пару нейлоновых стяжек. Через три минуты Моран был упакован, как подарочный набор к празднику Единения, руки скованы за спиной, рот заклеен, тело укутано в мешок. К мешку я прикрепил стандартный бланк, который всегда носил с собой, — краткое описание преступлений задержанного, перечень улик и адрес, куда следует доставить тело. Сверху, под клапан, сунул копии собранных доказательств. Чиновникам из Управления правопорядка останется только проверить факты и оформить арест. Они это сделают — не из чувства долга, а потому что я отправляю им уже готовое дело, которое можно записать в отчетность и отрапортовать наверх о раскрытии. Все в выигрыше, кроме Морана.
Я оставил тело у черного хода, откуда его заберут мои знакомые из службы анонимной доставки. Эти ребята не задают вопросов — они просто выполняют заказ и получают оплату через подставные счета. Через два часа Моран будет лежать на пороге участка, а к утру его фотография украсит первую полосу «Городского вестника» с заголовком «Опасный преступник задержан благодаря бдительности граждан». Стандартная формулировка, за которой никогда не упоминают имен тех, кто на самом деле выполнил работу.
Теперь предстояла самая важная часть ночи.
Я двинулся вглубь цеха, туда, где, согласно собранной информации, располагалась подпольная лаборатория Морана. Тяжелая стальная дверь была заперта на эхо-замок, который я вскрыл за полминуты — стандартная модель, никаких сюрпризов. За дверью обнаружилась лестница, ведущая в подвал, и чем глубже я спускался, тем сильнее становился запах эфирных реагентов, смешанный с чем-то еще — затхлым, кислым, неприятным. Так пахнут места, где долгое время держат живых существ в плохих условиях.
Лаборатория представляла собой длинное помещение, разделенное на отсеки металлическими перегородками. В первом отсеке стояли столы, заваленные инструментами, колбами и резонансными схемами — рабочий кабинет Морана. Во втором, за стеклянной перегородкой, располагались клетки.
И в этих клетках были дети.
Их было пятеро. Самому старшему на вид лет двенадцать, самому младшему — не больше семи. Все они были Безмолвными — ни один не издал ни звука при моем появлении, только смотрели расширенными от ужаса глазами. Они сидели на грязных матрасах, прижавшись друг к другу, и их лица были бледными, изможденными, с теми характерными тенями под глазами, которые появляются от долгого недоедания и постоянного страха. На запястьях у двоих я заметил следы от инъекций — Моран уже начал свои эксперименты над этой партией. Я подавил волну ярости, которая поднялась откуда-то из глубины, и заставил себя говорить спокойно:
— Меня зовут Калеб. Я здесь, чтобы вытащить вас. Вы ранены? Кто-нибудь может идти?
Дети молчали. Потом самая старшая — девочка с грязными светлыми волосами и неестественно спокойным для ее положения взглядом — едва заметно кивнула и показала глазами куда-то мне за спину. Я обернулся.
В дверях лаборатории стояли двое охранников — те самые подручные Морана, которые, как я думал, покинули цех. Видимо, они услышали шум драки или заметили, что хозяин слишком долго не возвращается, и решили проверить. Один из них — коренастый, с бычьей шеей и эхо-дубинкой на изготовку, — оценивающе посмотрел на меня и произнес с ленцой:
— А это еще кто? Моран, ты тут развлекаешься? — он осекся, увидев, что за моей спиной никого нет. — Где босс?
— Ваш босс временно недоступен, — ответил я, разворачиваясь к ним лицом и перехватывая трость. — Но вы можете передать ему сообщение, когда он очнется в полицейском участке. Если, конечно, к тому времени сами будете в состоянии разговаривать.
Бычья Шея не стал тратить время на разговоры. Он бросился вперед, занося дубинку для удара, и его напарник — тощий, с бегающими глазами, — последовал за ним, выхватывая из-за пояса короткий эхо-нож. Двое на одного в замкнутом пространстве, где за моей спиной — клетки с детьми, которых нужно защитить. Плохая позиция. Нужно было срочно ее менять.
Я активировал Сферу Тишины на минимальном радиусе — ровно столько, чтобы заглушить эхо-дубинку, которая в руках Бычьей Шеи должна была разразиться оглушительным разрядом при ударе. Дубинка встретилась с моей тростью, и разряд ушел в «поющий металл» набалдашника, не причинив мне вреда. Бычья Шея удивленно хрюкнул, и этого мгновения хватило, чтобы я нанес ему короткий, резкий удар носком ботинка под коленную чашечку. Он взвыл, согнулся, и контрольный удар тростью в основание черепа отправил его в глубокий нокаут. Тело рухнуло на пол, загородив проход.
Тощий оказался проворнее. Он метнул эхо-нож — узкое лезвие, вибрирующее на частоте, способной резать сталь, — и мне пришлось уклоняться, пригибаясь и уходя вбок. Нож вонзился в металлическую перегородку за моей спиной, оставив в ней рваную, дымящуюся рану. Я выбросил руку вперед, разворачивая «клинок воли» — полупрозрачное лезвие из чистой звуковой энергии сорвалось с моих пальцев и рассекло воздух в сантиметре от лица тощего, заставив его отшатнуться и врезаться спиной в стол с инструментами. Колбы и резонансные схемы посыпались на пол, разбиваясь с оглушительным звоном.
Тощий попытался достать из-за пояса запасной нож, но я уже сократил дистанцию. Мой удар тростью пришелся ему в солнечное сплетение, выбивая воздух из легких, а следующий — в висок, отправляя в нокаут. Второй охранник рухнул рядом с первым, и в лаборатории наступила тишина, нарушаемая только звоном оседающего стекла и моим тяжелым дыханием.
Я обернулся к детям. Они все так же сидели в клетке, но теперь в их глазах, помимо страха, появилось что-то еще — робкая, недоверчивая надежда, которую они боялись показать, потому что слишком часто обманывались.