Страница 22 из 90
— Ты носишь слишком много масок, Калеб Вэллс, — произнесла она шепотом, и ее голос вибрировал на той самой частоте, которая заставляла резонансные контуры в моем кабинете слегка подрагивать. — Очки, костюм, трость, хромота, сарказм — это все доспехи. А что под ними?
— Под ними — то же, что и под твоими, — ответил я, беря ее здоровую руку в свою. — Злость. Усталость. И странное, глупое желание жить, несмотря ни на что. Ты спрашиваешь, что под маской? Старый добрый хаос, который я научился упаковывать в приличную форму.
— Хаос не упаковывается, — она наклонилась ближе, и я почувствовал ее дыхание на своей коже. — Его можно только выпустить.
То, что произошло дальше, не было романтикой в общепринятом смысле этого слова. Не было ни свечей (масляные лампы я прикрутил, оставив только эхо-фонарь на минимальной мощности), ни нежных признаний, ни медленных, многозначительных взглядов, которые в романах занимают страницы, а в жизни — доли секунды. Это была схватка двух израненных, уставших, но все еще живых людей, которые нашли друг в друге не утешение в классическом понимании, а скорее — якорь, точку опоры в мире, где все остальное давно пошло трещинами. Ее поцелуй был жестким, почти агрессивным, с привкусом крови из прокушенной губы и того особого покалывания, которое всегда сопровождало физический контакт с Искаженным в активной фазе. Я ответил тем же, не сдерживаясь, не притворяясь, не думая о том, как это будет выглядеть со стороны. Мы были одни. Мы были честны друг с другом — возможно, впервые за все время знакомства. И этой честности хватило.
Наши диссонансные поля соприкоснулись, и на мгновение мне показалось, что вся комната заполнилась беззвучной музыкой — той, которую не слышат уши, но чувствует каждая клетка тела: странная, ни на что не похожая гармония двух противоположных частот, которые не гасили друг друга, а сплетались в нечто новое, третье, чему я не знал названия. Ее искры — те самые вспышки, которые она так старательно контролировала в бою, — сейчас вырывались свободно, оставляя на коже легкое, почти приятное покалывание. Моя Сфера Тишины, которую я привык держать наготове, ослабла сама собой, потому что здесь, в этой комнате, в этот момент, не было нужды защищаться. Абсолютная, редкостная, драгоценная свобода от необходимости носить доспехи — физические и душевные.
В перерывах между поцелуями мы говорили — отрывисто, короткими фразами, которые были скорее продолжением прикосновений, чем отдельным разговором:
— Ты все еще считаешь, что нас нельзя исправить? — спросила она, отстраняясь на секунду, чтобы перевести дыхание.
— Нас — нет, — ответил я. — Но это не значит, что мы не можем исправить все остальное.
— Это твой ответ на любой вопрос? «Исправить все остальное»?
— Это мой ответ на вопрос, ради чего мы еще живы.
Она рассмеялась — на этот раз без горечи, просто тихий, искренний смех, от которого по краю ее раненого плеча пробежала легкая дрожь, — и снова прильнула ко мне.
Где-то за окнами шумел ночной город, не подозревающий, что в маленькой квартире на улице Медных Труб двое Искаженных нашли друг в друге нечто большее, чем союзников. Они нашли причину продолжать.
Когда дыхание выровнялось и сердце перестало колотиться о ребра, мы лежали на диване, который был слишком узок для двоих, и смотрели в потолок. Ее голова покоилась на моем плече, моя рука — на ее спине. Молчание было уютным, наполненным не словами, а тем, что словами не выразить: общим пониманием, общей болью, общей надеждой.
— Если мы выживем, — произнесла она наконец, и голос ее звучал сонно, расслабленно, — ты купишь мне новый шарф.
— Я уже пообещал, — напомнил я.
— И новые ботинки. И, возможно, ужин в приличном ресторане, а не ту дрянь, которую ты называешь чаем.
— Мой чай — лучший в городе, — возразил я, но в голосе не было ни капли искреннего возмущения. — И ты это знаешь.
— Я знаю только то, что ты зануда, — она закрыла глаза и вздохнула. — Но ты мой зануда. И это, Вэллс, единственное, что имеет значение.
Я не ответил. Я лежал и смотрел, как тени от эхо-фонаря танцуют на стенах, и думал о том, что завтра нас могут убить. Что Инквизиция уже, вероятно, вычислила нас. Что дневник Холланда, лежавший сейчас в сейфе, содержал информацию, способную либо разрушить систему, либо похоронить нас вместе с ней. Что Певец, страж Сердца Эфир-Града, существует не только в легендах, и что нам предстоит встреча с ним.
Но все это было завтра. Сегодня — здесь и сейчас — я впервые за долгое время не чувствовал себя одиноким. И это, Серафина была права, имело значение.