Эхо мертвого города

Глава 6

Моя квартира располагалась на пятом этаже доходного дома на улице Медных Труб — узкой, мощеной щербатым булыжником артерии, соединявшей ремесленные кварталы с восточной окраиной Верхнего города. Дом был достаточно высоким, чтобы из окон открывался вид на шпили храма Святого Резонанса, и достаточно старым, чтобы консьерж не задавал вопросов о посетителях, приходящих и уходящих в неурочные часы. Я выбрал это место шесть лет назад, когда впервые понял, что моя жизнь будет поделена на дневную и ночную, и с тех пор ни разу не пожалел о выборе. Толстые каменные стены глушили звуки, лестничные пролеты не скрипели, а соседи были настолько поглощены собственными заботами, что не замечали, даже если я возвращался под утро в порванной куртке и с кровоподтеками на лице — впрочем, последнее случалось редко, потому что я предпочитал, чтобы синяки доставались противнику.

Мы добрались до квартиры около двух часов ночи. Серафина держалась до последнего, пока мы поднимались по лестнице, пока я возился с замками, пока она, превозмогая боль, сбрасывала плащ и опускалась на диван — все это время она не издала ни стона, ни жалобы, и только побелевшие костяшки пальцев, сжимавших подлокотник, выдавали, чего ей это стоило. Я зажег две масляные лампы и эхо-фонарь над рабочим столом, потому что для предстоящей работы требовалось хорошее освещение. Рана, оставленная эхо-дубинкой, была не просто ушибом, а комбинированным поражением — механическим и эфирным одновременно, и обрабатывать ее следовало соответственно.

— Снимай куртку, — сказал я, доставая из шкафа медицинский саквояж. — И водолазку тоже, если хочешь, чтобы я добрался до раны, а не бинтовал одежду поверх отека.

— Ты всегда так галантен с женщинами? — Серафина попыталась усмехнуться, но вышло кривовато. Боль явно накатывала волнами, и в промежутках между ними она еще могла шутить, но эти промежутки становились все короче.

— Только с теми, кто получает эхо-дубинкой по предплечью, прикрывая мне спину, — ответил я, раскладывая инструменты на журнальном столике. Спиртовая настойка календулы, бинты, эластичная повязка, баночка с заживляющей мазью на основе эфирной взвеси — мой стандартный набор, собранный за годы практики и пополнявшийся после каждого дела, которое заканчивалось травмами. Серафина стянула куртку здоровой рукой, потом, поморщившись, через голову — водолазку, и осталась в тонкой нижней сорочке, которая мало что скрывала, но в данных обстоятельствах это волновало меня меньше всего. Левое предплечье распухло и приобрело неприятный багрово-синюшный оттенок, а в центре припухлости виднелся характерный след от контакта с эхо-дубинкой — ожог, расходящийся концентрическими кругами, словно рябь на воде.

— Задета надкостница, — констатировал я, осторожно ощупывая края раны. — Но кость цела. Трещины нет, иначе ты бы уже потеряла сознание от боли. Будет синяк размером с хороший баклажан, жить будешь.

— Утешил, — она зашипела, когда я начал обрабатывать ожог спиртовой настойкой. — Твое «жить будешь» звучит как приговор.

— Это профессиональная деформация, — я продолжал работать, стараясь, чтобы движения были точными и быстрыми. Чем дольше возишься с раной, тем больше пациент страдает, а я не видел смысла в лишних страданиях, даже если пациент — Серафина, которая в прошлом месяце назвала меня «эмоционально неполноценным занудой с тростью» и была не так уж далека от истины. — Мой наставник говорил: «Хороший лекарь обещает жизнь, но не обещает, что она будет легкой». В этом была его философия.

Я наложил мазь, зафиксировал предплечье эластичной повязкой и закрепил руку на косыночной перевязи — временная мера до завтрашнего визита к подпольному лекарю, который принимал пациентов в подвале лавки древностей на улице Сломанных Камертонов и не задавал вопросов о происхождении ран при условии двойной оплаты. Серафина откинулась на спинку дивана, закрыла глаза и несколько минут молчала, прислушиваясь к тому, как боль постепенно отступает под действием мази. Я тем временем убрал саквояж, заварил чай — две чашки «серебряного листа», который я берег для особых случаев, — и поставил одну на столик рядом с ней.

— За мной охотилась Инквизиция, — произнесла она вдруг, не открывая глаз. Ее голос звучал глухо, словно она говорила сквозь толщу воды, и обращалась не столько ко мне, сколько к собственным воспоминаниям, которые всплыли на поверхность и теперь отказывались уходить. — Когда мне было десять лет.

Я не перебивал. Я знал, что такое воспоминания, которые давят на грудную клетку и мешают дышать, и знал, что иногда единственный способ избавиться от них — это дать им выйти наружу, облечь в слова и выпустить в мир, где они потеряют часть своей удушающей силы. Я сел в кресло напротив, взял свою чашку и стал ждать. За окнами шумел ветер, и этот шум смешивался с тихим потрескиванием масляных ламп, создавая уютный звуковой фон, который, как я надеялся, поможет ей говорить.

— Моя семья жила в Нижнем городе, — она открыла глаза и уставилась в потолок, но взгляд ее был направлен куда-то гораздо дальше, за пределы комнаты, за пределы этого дома и этого города. — Отец был ремесленником, делал эхо-схемы для бытовых приборов — ничего запрещенного, просто стандартные резонансные контуры для фонарей и кухонных плит. Мать держала лавку. У меня был младший брат, Маркус, на три года младше. Обычная семья. Обычная жизнь. А потом у меня начали проявляться искры.

Она усмехнулась, но усмешка вышла горькой, пропитанной старой обидой, которая, сколько ее ни хорони, все равно прорастает наружу при первой возможности.