Штрафное проклятие

Виктор вздрогнул от неожиданности. Тело его машинально согнулось. Голова вжалась в плечи. Локти притянулись к тощим костлявым бокам. Дыхание остановилось. Сердце начало колотиться со скорострельностью пулемета, едва не выпрыгивая из худенькой груди парня под ватником и шинелью.

— Нет! – еле слышно выдавил он из себя.

— Волков! – взревел голос из дверного проема.

Никогда еще Виктор не чувствовал себя столь скверно, как сейчас. Никогда его ноги не были такими тяжелыми и непослушными, а тело таким неповоротливым, как в эти секунды. Он не понимал и не осознавал, что его нижняя челюсть расслабленно опустилась вниз и рот оттого широко открылся. Не думал и не чувствовал, как его взгляд застыл на дверном проеме. Он медленно поднялся со своего места, поджал к низу живота еле сжатые в кулаки руки и, шаркая валенками по земляному полу, направился к выходу. В ближайшие полминуты он был вне себя, не видел и не слышал ничего вокруг. Не ощущал на себе пронзительных и сочувствующих взглядов тех, чьи фамилии еще не были названы представителем особого отдела.

В себя пришел он лишь тогда, когда столкнулся плечом к плечу с точно таким же бедолагой, кто, как и он, следовал сейчас, вопреки личной воле, к выходу, к собственной смерти. Они случайно переглянулись. От встреченного взгляда Виктора передернуло. Он сразу подумал, что сейчас его глаза точно такие же, как и у этого человека: страшные, напуганные, изможденные, с выражением полного бессилия из-за сложившейся ситуации.

Неужели конец? Неужели все в этой жизни перечеркнуто окончательно и бесповоротно? Будто и не было родителей, братьев, сестер, улицы, дворовой шпаны, механического завода, голодного пребывания в запасном полку. А потом изнурительной, почти без сна, службы тут, на передовой, на линии фронта. Он даже толком не повоевал еще. Не сделал ни одного выстрела по врагу. Не был в настоящем бою. Не совершил поступка, подвига, наконец. Все, что и выпало на его долю – это бесконечные земляные работы, рытье километров траншей и ходов сообщения, строительство блиндажей и перетаскивание от места к месту бесчисленного количества ящиков с патронами, минами, снарядами. И все это в полевых условиях, со скудным питанием, в холод, сырость, под дождями.

Не к этому всему он стремился, когда рвался досрочно на фронт!

Все кончено! Все кончено! Все кончено! Всему конец! Черный, крайне печальный и бесславный конец!

Из амбара на свежий воздух вывели пятерых. Свежий воздух сразу опьянил томившихся почти двое суток в застенках людей. Глаза резало от дневного света.

— То по одному расстреливали, а теперь на партии перешли, – с горестным сарказмом процедил один из арестантов, своими словами напомнив всем о том, ради чего они тут сейчас оказались. – Торопятся, видать.

— За мной! – прервал его представитель особого отдела – огромного роста и богатырского телосложения сержант госбезопасности, облаченный в форменный полушубок, туго опоясанный ремнями и портупеей.

За ним и остальными следовали несколько высоких и крепких на вид солдат с винтовками наперевес.

— Лицом к стене. По одному за мной, – произнес богатырь, когда вся процессия прошла по широкому двору и приблизилась к одному из бревенчатых строений с широким крыльцом перед входом.

Он вошел в избу, настежь распахнув перед собой дверь, и назвал одну из фамилий тех людей, в числе которых Виктор прибыл к этому месту. Названный человек послушно исчез в темноте дверного проема здания. Минут через пять дверь снова широко распахнулась. Первым из нее вышел и встал рядом богатырь-особист. За ним, пригнувшись и сложив руки за спиной, почти выбежал арестант. Прозвучала следующая фамилия. Церемония повторилась.

Виктор, как и все, стоял возле стены опустив голову. Глаза его были широко открыты, но видеть что-либо вокруг себя у него не имелось никакой возможности. Обстановка и страх не позволяли вертеть головой. Обо всем он мог судить лишь по мельканиям ног, попадавшимся в поле его зрения, и звукам, доносившимся отовсюду. В какое-то мгновение ему даже показалось, что их уже ставят к той самой стенке, возле которой расстрельные приговоры приводят в исполнение. Но все шло как-то не так. Время неумолимо тянулось. Вызвали их не по одному, а сразу пятерых. Повели куда-то в сторону. Тела тех, кого уже расстреляли, рядом никто не увидел.

Прошло еще минут пять-семь, и снова сержант госбезопасности вывел из двери обладателя ранее названной фамилии. Тот встал возле Виктора. Богатырь вызвал следующего.

— Ну? – нетерпеливо произнес кто-то шепотом из арестантов.

— Разговорчики! – моментально осек его один из солдат, что с винтовкой наперевес стоял поблизости.

— Волков! – услышал Виктор свою фамилию, когда дошла до него очередь.

Колени парня дернулись и затряслись. По телу пробежала волна жара. Но, несмотря на него, оставались холодными, почти ледяными, кисти и ступни.

Он послушно прошел в дом, миновал крохотный темный коридор и очутился в просторной прокуренной комнате с низким потолком и несколькими окнами в стенах, посреди которой стоял широкий стол, а за ним восседали два человека средних лет в военной форме со знаками различия НКВД. Рядом со столом, сложив на поясе руки, стоял высокий широкоплечий мужчина в свитере вместо гимнастерки, в синих галифе и начищенных до блеска хромовых сапогах. Именно он невольно и приковал к себе внимание Виктора. Богатырское, как и сержанта госбезопасности на входе, телосложение. Огромного размера руки. Большая, бритая наголо голова, широкие скулы, огромные губы. А главное – его лицо и взгляд. Такого сурового вида, таких злых глаз, столь страшного выражения лица Виктор еще не видел никогда. Человек в свитере одной своей внешностью сломил остатки воли парня.

— Фамилия?! – прогремел его взрывной, словно удар снаряда, голос.

— Красноармеец Волков! – еле слышно от волнения и оттого сдавленных легких произнес боец.

Сидевшие за столом одновременно посмотрели на него, потом так же одновременно опустили глаза на лежавшие перед ними бумаги.

— Двадцать четвертого года. Заводской рабочий. Доброволец. Образование – семь классов, – прочитал в разложенных перед собой на столе бумагах один из тех, кто находился за столом, и тут же добавил, подняв на Виктора глаза: – Да ему еще и восемнадцати нет!

Теперь на Виктора они посмотрели втроем.