Страница 13 из 38
Глава 8
Глава 8
Глава 8
Демид
Я ехал к её матери сам. Без водителя. Без охраны. Без привычного кокона, который отделяет меня от мира и, по правде говоря, сильно расслабляет. Когда ты годами живёшь с людьми, готовыми открыть перед тобой любую дверь, принести любой документ, решить любой логистический кошмар и даже заранее знать, какой температуры кофе ты терпишь по утрам, у тебя возникает опасная иллюзия, что контроль — это твоя личная заслуга. А потом жена уезжает, и ты вдруг понимаешь: нет, дорогой. Ты просто давно не жил без сервиса.
Дорога заняла почти три часа. За эти три часа я успел мысленно провести десяток разговоров с Алисой, поссориться с ней ещё пять раз, один раз извиниться идеально, трижды всё испортить и дважды развернуться обратно. На практике я, конечно, ехал дальше, сжимая руль так, будто собирался его сломать. Странное ощущение: всю жизнь решаешь крупные вопросы, подписываешь контракты, выдерживаешь давления, а тут боишься встречи с одной женщиной больше, чем любого совета директоров.
Дом её матери стоял на краю посёлка, за низким забором, утопающий в яблонях и каких-то упорных осенних цветах. Небольшой, старый, крепкий. Совсем не мой масштаб. И, возможно, именно поэтому честный. В таких домах обычно не прячут ложь под дорогой штукатуркой. Она там либо выходит наружу сразу, либо не живёт вовсе.
Я заглушил двигатель и увидел Алису.
Она сидела на крыльце в растянутом свитере, без макияжа, с кружкой в руках и книгой на коленях. Волосы убраны небрежно, нос чуть покраснел от ветра, ноги tucked под себя, как у девчонки. И, чёрт возьми, мне понадобилось усилие, чтобы просто выйти из машины, а не остаться сидеть и смотреть. Потому что в этой женщине, измученной, злой, упрямой, была такая степень моей внутренней привязанности, что я сам себе казался больным.
Она заметила меня почти сразу. Подняла голову. Ни испуга, ни радости, ни злости — пока. Только усталое удивление.
— Ты? — спросила она.
— Я.
Блестящий диалог. Можно выдавать премию за коммуникативный гений.
Я подошёл ближе. Воздух пах влажной землёй, яблоками и дождём, который ещё не начался, но уже висел в небе как угроза.
— Как ты меня нашёл? — спросила она.
— Ты серьёзно думаешь, что я не знаю, где живёт твоя мать?
— Иногда мне кажется, что ты вообще ничего не знаешь.
Попал заслуженно. Я кивнул.
— Возможно.
Она отвела взгляд. Я сел рядом, не спрашивая разрешения. Доски крыльца тихо скрипнули. Некоторое время мы молчали. Это было то редкое молчание, которое не пустое, а переполненное. В нём было всё: скандал, дети, измена, десять лет брака, запах мокрой кухни, недосказанные извинения, моя гордость, её боль.
— Я приехал поговорить, — сказал я.
— Ты уже говорил, — отозвалась она. — Особенно хорошо у тебя вышло про ноль.
Я закрыл глаза на секунду. Да. Это я заслужил. И много хуже, чем просто упрёк.
— Я не должен был так говорить.
— Но сказал.
— Да.
— Значит, думал.
Вот тут уже удар пришёл точно. Потому что нет, я не думал о ней как о нуле. Но произнёс именно это. Самую мерзкую, самую унизительную формулировку из возможных. И теперь она имела полное право прибивать меня ею обратно.
— Я хотел сделать больно, — сказал я честно. — Потому что сам был зол. И труслив.
Она повернулась ко мне. В её глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. Видимо, слово «труслив» из моих уст звучало примерно как признание тигра в вегетарианстве.
— Вот даже интересно, — медленно сказала она. — Ты сейчас репетировал или правда решил побыть человеком?
— Не знаю, — ответил я. — Возможно, одно другому не мешает.
Краем губ она почти улыбнулась. Почти. И этого почти оказалось достаточно, чтобы у меня внутри всё дёрнулось.
Я посмотрел на её руки, на кружку, на знакомый изгиб плеча под старым свитером и вдруг понял, насколько страшно мне говорить следующее. Страшно, потому что здесь уже нельзя будет спрятаться за деньги, логику, статус, управленческую холодность. Здесь можно только либо соврать, либо сорваться в настоящую правду.
— Я хочу, чтобы ты вернулась, — сказал я.
Она не ответила сразу. Ветер шевельнул ветки яблони. Где-то за домом залаяла собака.
— Зачем? — спросила она наконец.
Короткое слово. Самый сложный вопрос.
Зачем. Не «любишь ли». Не «изменял ли». Не «что будет с ней». А зачем. Для чего именно я хочу вернуть её? Чтобы было удобно? Чтобы дети не страдали? Чтобы не рушить картинку? Чтобы не чувствовать себя последней тварью? Чтобы не потерять дом? Чтобы не сойти с ума?
Ответ пришёл неожиданно ясно.
— Потому что без тебя дома нет, — сказал я. — Есть здание. Дети. Персонал. Расписание. А дома нет.
Она смотрела прямо на меня, и я видел, как в ней идёт борьба. Не красивая, не романтичная. Настоящая. Там сталкивались гордость, обида, любовь, недоверие, память, усталость и, наверное, ещё что-то, о чём я не имел права даже догадываться.
— Ты изменял мне, — сказала она тихо.
— Да.
— Ты врал.
— Да.
— Ты унизил меня.
Я сглотнул.
— Да.
— И теперь приехал за мной под красивым дождиком, чтобы что? Чтобы я растаяла?
— Нет, — ответил я. — Я приехал, потому что если не приеду, потом всю жизнь буду знать, что даже не попытался.
В этот момент на мою щёку упала первая капля дождя. Потом вторая. Потом ещё.
Алиса подняла голову к небу.
— Прекрасно. Конечно. Даже погода решила поучаствовать в драме. Сейчас, наверное, ещё скрипка из кустов вылезет.
Я невольно усмехнулся. Слабо. Но впервые за несколько дней по-настоящему.
— Если вылезет, я её куплю и сожгу.
— Вот за это я тебя иногда и любила.
Иногда.
Прошедшее время.
Но всё равно — любила.
Я сидел под начинающимся дождём, промокал вместе с дорогим пиджаком, своими представлениями о достоинстве и остатками самоуверенности и внезапно понял: если мне придётся просидеть здесь весь день, ночь и ещё неделю, я просижу. Потому что впервые за много лет вопрос стоял не в том, сколько это стоит, а в том, готов ли я заплатить по-настоящему.
А я, похоже, наконец был готов.
Продолжаю в том же тоне и ритме.