В сердце войны

Глава 10

Яркое и жаркое майское солнце сполна наделяло землю и воздух теплом. Горячий ветер тянул с Волги поток немного влажного воздуха, заставляя стайки парящих в небе птиц невольно подниматься выше. Редкие, жиденькие облака растворялись в небесной голубизне, наводящей радужное настроение на все живое, что было на земле. Несколько хмурых, с серыми лицами людей брели вдоль могил старого Вольского кладбища, тихо разговаривая между собой о житейской суете, что уже становится абсолютно не нужной тем, кто отжил свой век и покоится в сырой волжской земле под крестами и памятниками.

— Дома сами его помянем, –  произнес один из идущих, обращаясь к мужчине и женщине, что были возле него.

— Да какой с ребенка спрос, я сама на стол соберу. Помянем, чем Бог послал, –  ответила ему женщина, обернувшись в сторону свежей могилы, возле которой стоял мальчик-подросток, после чего она приложила край платка к губам, едва сдерживая слезы.

Они почти присоединились к небольшой группе мужчин, остановившихся возле входа на кладбище, чтобы закурить. В почти полной, прерываемой только ветром тишине зачиркали спички и затрещали сделанные из кусков газет самокрутки.

— И как обидно, –  произнес, закурив, один из мужчин, –  ведь сегодня за годовщину победы надо выпить, а мы за упокой будем пить.

— Это точно – ответил ему другой, чье лицо с одной стороны было изуродовано страшным ожогом.

— Вроде бы радостно должно быть на душе, а у нас похороны, –  добавил третий, часто моргая единственным глазом.

— Значит, такая его судьба, –  заключил четвертый, кто не имел в этой компании видимых увечий, что его собеседники получили на фронте.

— С мальчиком-то, что теперь будет? Двенадцать лет всего парню. Совсем один остался. Матери нет, теперь и отца похоронил, –  обратилась к ним женщина, ожидая услышать вердикт собравшихся мужчин.

— Обсудим, –  ответил ей тот, что говорил последним, –  только с кладбища вышли, хлопоты уладили. Решим вопрос и о мальчике.

Женщина недовольно посмотрела на него и снова обернулась в сторону могил, как будто высматривала кого-то или ждала.

Низко наклонив голову, Витя тихо стоял возле свежего могильного холма, поверх которого лежали несколько простеньких букетов полевых цветов, а у основания стоял небольшой самодельный венок, обвязанный черной траурной лентой. Мальчик молчал, не плакал, а просто стоял, остановив взгляд на комьях земли возле могилы. Иногда он поднимал глаза к небу и смотрел на парящих в высоте птиц, а потом вновь опускал взгляд и останавливал его на табличке с именем отца, стоящей в изголовье захоронения. Он тяжело вздыхал и снова смотрел на комья земли, вспоминая, как всего год назад, когда до победы оставались считаные дни, подорвавшись на мине, был тяжело ранен и отправлен в госпиталь его отец. В памяти ребенка всплыли тяжелые ночи, проведенные в слезах, и навалившееся тогда на него горе в то время, когда надо было ждать только радостные известия. Каждый день он по нескольку раз бегал к фельдшеру батальона в надежде узнать про судьбу отца, про его состояние, про результат операции. Ждал известий из госпиталя и разрешения комбата на поездку туда. А в те минуты, что он оставался один, он доставал из вещмешка новенький отцовский орден, разглядывал его, гладил по эмалевой поверхности пальцами и представлял себе, как будет вручать его отцу, как будет помогать прикручивать награду к гимнастерке.

Тот день настал. Он увидел отца. Бледного, совсем исхудавшего, перебинтованного до самой шеи, с полуоткрытыми глазами на обескровленном лице. Тот с трудом улыбнулся и, как мог, дал понять сыну, что с ним все в порядке. Витя заплакал тогда, увидев отца в том состоянии, в котором никогда его не видел. Его успокаивали и говорили, что все хорошо, что все осколки успешно извлекли во время операции. Но мальчику от этого не было легче. Он плакал, жалел отца и не находил себе места. И даже тогда, когда в ночь с восьмого на девятое мая телефонисты и связистки батальона принимали и передавали сообщение о долгожданной Победе, а потом ликовали, радовались и смеялись, он был хмур и безутешен. Он не желал такого праздника без отца, не хотел радоваться без него, понимая, что жизнь самого близкого ему человека означала, что он не один и не сирота.

Волна веселья на какое-то время захлестнула его. Он, как и все, разрядил в воздух несколько магазинов из своего автомата, кричал «ура» и плясал под гармошку. На следующий день его усадили за праздничный стол, предоставив место среди старых боевых товарищей, что не раз произносили тосты за Победу, за товарища Сталина, за подполковника Токмакова и за Витиного отца. Мальчик праздновал со всеми.

Через несколько дней он снова был в госпитале и сидел возле кровати, на которой лежал, немного оправившийся после операции, порозовевший и улыбающийся отец. И Витя наконец вручил ему переданный комбатом орден. Потом они вместе прикрутили его к гимнастерке, которую мальчик привез с собой. И еще долго они беседовали, строя планы на будущее и обсуждая, что как только представится возможность, они первым делом наведут справки о местонахождении бабушки и дяди Ильи. А потом обязательно вернутся в родной город и перезахоронят Витиных маму и сестренок на городском кладбище.

Петра Дмитриевича не держали долго в госпитале, и как только из батальона сообщили о намечающейся передислокации, он вернулся, чтобы продолжать нести ставшую привычной для него службу. В реальности до выздоровления ему было еще очень далеко. К тому же стало известно от врачей, что осколками задеты почки. Ему снова пришлось ложиться в госпиталь и потратить много времени на лечение. К счастью для него и для Вити, постоянно откладывалась на неопределенный срок передислокация батальона. А время шло, и уже немало бойцов было демобилизовано, особенно тех, кто постарше. В конце лета был подан эшелон и те, кто еще оставался служить, отправлялись на восток страны, по слухам, опять воевать, но теперь с японцами. На смену комбату Токмакову, переведенному в другую часть с повышением в должности, был назначен новый командир. Сменился и начальник штаба.