В сердце войны

Мальчик заплакал, встал с табурета и, подойдя к матери, прижался к ней всем своим маленьким телом, испытывая большое горе из-за переживаний за все происходящее и еще и потери самого дорогого ему товарища.

— А то, что ночью гром был.. Так это немцы здание банка взорвали, –  внезапно сменил тему Илья, решив поделиться слухами, услышанными от людей на кладбище, –  там, говорят, много наших солдат было. Все раненые, но не сдавались. Вот их и взорвали вместе с домом.. А еще на торговой площади с колокольни церкви долго пулеметчик стрелял. Всю площадь держал под огнем. Немцев не пускал. Так его только выстрелом с пушки сняли. А так, говорят, долго отстреливался, –  Илья, монотонно и не поднимая головы, проговорил услышанное им.

Их скорбную беседу и рассказы молодого человека прервал шум снаружи дома. Все семья подняла головы, стараясь разглядеть происходящее сквозь щели между досок, заслонявших окна с внешней стороны. Мелькнули чьи-то фигуры. Раздалась непонятная речь. С шумом, видимо от удара, распахнулась входная дверь. В комнату быстро вошел невысокий немецкий солдат с автоматом в руках. За ним проследовал второй, который не стал входить, остался за дверью, но не спускал глаз с первого и оценивал обстановку в помещении. Первый бегло осмотрелся, зашел за печь, потом в чулан и, не найдя ничего подозрительного, начал резкими движениями ног в кованых сапогах сбивать в угол половики на полу, обнажив тем самым закрытый лаз в подпол. Увидев пожилую хозяйку, он стал дергать стволом автомата, показывая ей на дощатую крышку, закрывавшую вход в подпол.

— Да нет там ничего! – взмолилась женщина. –  Так, маслице, да еда для внуков. Кормить-то чем?

Немец заорал на нее и навел автомат. Пожилая хозяйка спешно бросилась на пол и подняла перед ним крышку. После чего с помощью карманного фонарика немец начал вглядываться в темноту неглубокого погребка. Убедившись в отсутствии чего-либо опасного для себя или подозрительного, солдат уже направился к выходу, как второй, ожидавший его за открытыми дверями, внезапно стал показывать пальцем на Илью, сопровождая свой жест словами. Первый солдат посмотрел на молодого человека и дернул его за рукав, показывая в сторону выхода.

— Да куда же вы его? Он не солдат! Хромой он с рождения! Инвалид! – снова взмолилась пожилая хозяйка.

Она упала на колени, цепляясь пальцами рук за полу шинели гитлеровца.

— Не солдат он, господин! Хромой он! Куда вы его? – навзрыд причитала она.

Непреклонный немец стал ругаться на нее, одновременно дергая за рукав Илью. Тот покорно поднялся и медленно зашагал к двери. Немец направился следом. А старуха на коленях двинулась за ними, все еще причитая плачущим голосом:

— Не губи сына! Он один у меня остался! Хворый он, не годен ни на что!

Витя прильнул к окну, пытаясь рассмотреть сквозь широкие щели, куда солдаты уводят его дядю. Рядом с ним пристроилась мать, но внезапно заплакавшая в детской кроватке Тамара отвлекла ее.

Илья покорно плелся своей раскачивающейся походкой за вторым солдатом. Мать-старушка бежала за ним, продолжая громко выть и причитать. Немцы остановились возле забора и стали ногами бить в него, как будто пытались не то сломать, не то просто расшатать. Из-за ближайших деревьев появились конвоируемые еще одним гитлеровцем два пленных бойца Красной армии. Один из них был немолодым, небритым, без головного убора и теплой одежды. Из-под густых бровей сверкали его прищуренные глаза, которыми он постоянно оценивал происходящее вокруг себя, вероятно пытаясь найти возможность для бегства и спасения. Второй боец, молодой, высокий и худой, кутался в короткую, не по росту шинель и постоянно поправлял пилотку на голове и слегка прихрамывал.

Конвойный толкнул старшего карабином в спину, направляя пленного бойца к забору, возле которого уже стояли два гитлеровца, Илья и его мать.

— Давай, мамаша, инструмент. Германцы тут траншею хотят выкопать, –  старший по возрасту пленный обратился к пожилой хозяйке. –  Топор, лопаты давай. Что есть, то и неси.

Женщина недоуменно посмотрела на него, пока не понимая, что от нее требуется и для чего.

— Лопаты, говорю, давай, мать! Копать будем. Не видишь, что ли, всю улицу вашу перекапывают. Германцы к обороне готовятся. –  Пленный смотрел на нее, медленно оглядывая дом, подворье и участок. Дойдя глазами до стоявшего рядом с ней Ильи, он спросил: – Твой, что ли? Тоже на работу пригнали? Так что стоит, пусть тащит все сюда, а то эти разбираться не будут. Расстреляют за неподчинение, и все!

Он кивнул в сторону разговорившихся между собой гитлеровцев.

— Сейчас, сейчас, –  снова запричитала женщина, немного меняя интонацию голоса от осознания того, что ее сына никуда не уводят, а просто принуждают работать прямо возле дома.

Она почти бегом направилась к сараю, из которого спустя минуту стала выбрасывать на двор нехитрый инструмент, пригодный для земляных работ и сноса деревянного забора.

— Чего стоишь? Мать все же! Помог бы, –  негромко заворчал старший пленный на все еще стоявшего в оцепенении Илью. –  Шевелись, пока тебя прикладом по хребту не взгрели.

Выпучив глаза, молодой человек начал робко двигаться, делая это так, что его и без того медленная и хромая походка стала выглядеть комично, что тут же рассмешило стоявших возле него немцев. Они громко засмеялись, обмениваясь шутками и жестами, указывая на Илью, стараясь подражать его движениям, что еще больше их забавляло.

— Не смотри на них, парень. Пускай ржут. Делай пока, что тебе говорят. А там видно будет, –  начал поучать молодого человека красноармеец, когда они, стоя рядом, поднимали с земли лопаты, только что отданные для работы пожилой хозяйкой.

После недолгого наблюдения за происходящим возле забора через окно, воспользовавшись занятостью матери маленькими сестренками, Витя схватил с вешалки пальто и шапку и выскочил на улицу. В это время мимо него как раз проходили Илья и оба пленных бойца с инструментами в руках.

— Надо же было так глупо попасться. Мы мост обороняли, а они с тыла обошли. Прижали нас к реке. Да еще ночью дом старинный взорвали, а там госпиталь в подвале был. Я сам туда троих ребят снес, –  красноармеец стал разворачивать трясущимися руками грязный кисет, который достал из кармана штанов.