Страница 44 из 73
— Они внесли в приказ дело Кассары, — сказала она мне, едва я спустилась. — Не повторное слушание. Не проверку. Именно брачный обряд.
— Я слышала.
— Там дата. Завтрашний вечер.
Мир на миг стал очень тихим.
Завтрашний вечер.
Значит, времени у них было меньше, чем я думала. Бран не собирался ждать разбирательства. Он хотел закрыть колокола, провести новый обряд, закрепить союз Дариона и Кассары, а потом объявить моё дело спорной историей, которая потеряла значение перед новым браком.
Я посмотрела на Дариона.
Он стоял у лестницы, и в его лице не было удивления. Был гнев.
— Ты знал? — спросила я.
— Нет.
Колокольня молчала.
Не потому, что ответ ничего не значил. Потому что в этот раз он был правдой.
— Мне не сообщали дату, — сказал он. — Совет рода требовал завершить вопрос быстро, но я не давал согласия на обряд завтра.
— Но кто-то дал его за тебя.
— Или оформил так, словно моё прежнее прошение о разводе уже даёт Палате право назначить следующий шаг.
Сава развернула свиток.
— Здесь нет вашей подписи под датой. Только отметка Палаты и знак согласования с родом Норт.
— Кассара, — сказала я.
На этот раз имя не вызвало звона. Возможно, потому что в нём не было вопроса. Мы все уже видели её след.
Люди Брана выходили за ограду. Дарион прошёл следом до ворот, но не дальше. Там остановился, повернулся к ним лицом, и его голос прозвучал так, чтобы услышали все — стражи Палаты, Сава, Оринт, горожане у дороги и я.
— Передайте Брану Рихтеру: до открытого заседания Палаты ни один брачный обряд с моим именем не состоится. Если приказ будет повторён, я сочту это подделкой воли главы рода Грантов.
Исполнитель поклонился сухо.
— Мы передадим ваши слова.
— Не слова. Решение.
Люди Палаты ушли.
Только после этого Дарион вернулся во двор колокольни. Теперь между нами стояли не стражи, не печати, не Кассара. Только ночь, звон в ушах и то, что он наконец сделал правильный шаг там, где мог снова выбрать удобный порядок.
Я знала, чего он, возможно, ждал.
Не благодарности. Дарион был слишком горд, чтобы просить её прямо. Но в его взгляде было напряжение человека, который не знает, достаточно ли сделал, и боится услышать ответ. Часть меня хотела смягчиться. Очень маленькая, очень усталая часть. Она помнила его руку на моём локте, его вопрос «можно?», его голос против приказа Брана.
Но другая часть — та, которая вчера стояла в Зале брачных клятв, — не позволила.
— Ты остановил их сегодня, — сказала я.
Он кивнул.
— Да.
— Но вчера ты сам привёл меня к этому.
Сава опустила глаза. Оринт отвернулся к воротам. Люди у дороги притихли.
Дарион не ответил сразу. Я видела, как фраза дошла до него, как попыталась вызвать защиту, возражение, объяснение, и как он удержал всё это за зубами.
— Да, — сказал он. — Привёл.
Признание прозвучало глухо.
Мне стало не легче, но тише внутри. Он не спорил. Не пытался забрать себе роль спасителя. Не сказал, что теперь я должна видеть его иначе. Просто принял то, что стояло между нами.
— Тогда не жди, что один правильный поступок вернёт тебе право стоять рядом, — сказала я.
— Не жду.
Я не знала, верить ли ему. Но колокольня молчала.
Сава подошла ближе, держа свиток.
— Нужно проверить печати, пока они не потухли. Если останется след, мы сможем понять, кто готовил приказ.
Оринт сразу стал прежним Оринтом: сухим, деловым, недовольным всеми живыми людьми.
— Сначала ворота. Потом дверь. Потом второй ярус. Ничего не трогать руками без ткани.
— Я помогу, — сказал Дарион.
Оринт посмотрел на него.
— Руки главы рода умеют отличать печать от грязи?
— Сегодня научатся.
Старик хмыкнул.
— Чудная ночь. Колокола живы, драконы обучаемы.
Сава прикрыла рот ладонью, но я видела, что она едва не усмехнулась. Дарион тоже услышал. Раньше подобная фраза оскорбила бы его. Теперь он только снял перчатки и подошёл к воротам.
Мы осматривали следы до глубокой ночи.
Печати Брана распались не полностью. На калитке остался серый налёт, на засове — выжженный круг, на внутренней стороне двери — тонкая цепочка знаков, которую Оринт срисовал на кусок старой бумаги. Сава собирала осколки пластин в отдельный мешочек, каждый завязывала ниткой и подписывала. Я держала фонарь и старалась не показывать, как болят руки.
Дарион заметил.
Не сразу подошёл. Не попытался взять фонарь. Просто молча переставил ближайшую скамью так, чтобы я могла опереться, если понадобится. Я не опёрлась. Но увидела.
На втором ярусе серебряных следов было больше. У балки главного каната пол почернел от треснувшей печати, а рядом, в щели между камнями, что-то блеснуло.
Я заметила это первой, потому что склонилась поднять обрывок красной нити.
Маленький металлический обруч.
Не печать.
Браслет.
Тонкий, дорогой, из светлого серебра, с крошечными звеньями в форме переплетённых кругов. Я подняла его через край ткани, как велел Оринт. Браслет был холодным, но в центре одного звена мерцал слабый оттиск — тот же незавершённый круг Палаты, что вспыхнул на перчатке Кассары.
Сава поднесла фонарь ближе.
— Женский, — сказала она.
Дарион стоял так неподвижно, что я поняла: он узнал вещь раньше, чем признал это вслух.
— Кассара носила такой? — спросила я.
Он долго смотрел на браслет.
— Да. На последнем приёме у Грантов.
Ответ был ровным, но тяжёлым.
Оринт протянул руку, но не коснулся браслета. Только подвёл к нему набалдашник трости. Маленький колокол на дереве дрогнул, издал слабый звук. Браслет ответил.
Звон был тонким.
И я уже слышала его.
Не у ворот, не на перчатке Кассары, не в ночной башне.
В комнате записей, когда мы нашли поддельный отчёт Палаты. Тот же тон прошёл тогда по серебряной трещине у моей поддельной подписи. Я не поняла его сразу, потому что не знала, с чем сравнить. Теперь знала.
Сава резко подняла глаза.
— Это тот же звук.
Оринт кивнул.
— Тот же металл печати.
Дарион смотрел на браслет так, словно перед ним лежала не вещь Кассары, а ещё одна дверь, за которой он боялся увидеть собственную слепоту.
Я сжала кольцо в ладони.
Браслет Кассары тонко звякнул снова.
И в этом звоне отозвался поддельный отчёт, где моей рукой написали отказ, которого не было.