Страница 30 из 73
— А хочется.
— Знаю.
Она сказала это так просто, что я поверила: знает.
Оринт взял записку.
— Передам через мальчишку с северного рынка. Палатские стражи читают печати и родовые послания. На грязные записки с рынка смотрят хуже.
— У вас есть мальчишка с рынка?
— У колокольни есть долги в разных местах.
Я не стала спрашивать, что это значит. Некоторые ответы Оринта требовали отдельной ночи и, вероятно, отдельной лестницы.
Сава ушла до полудня. Перед уходом она остановилась у двери и обернулась.
— Леди Орвен-Грант.
— Да?
— Когда Дарион придёт, не отдавайте ему право быть первым раненым в этой комнате.
Я не сразу поняла.
Сава пояснила:
— Мужчины вроде него, когда узнают, что их обманули, часто начинают страдать так, словно главная боль случилась с ними. Не позволяйте этому заслонить вас. Подделали вашу подпись. Стереть пытались ваше имя. Молчать заставили вас.
Я смотрела на неё и чувствовала, как эти слова входят глубже, чем многие утешения.
— Я запомню.
— Запомнить мало. Придётся удержать, когда он посмотрит на вас так, как раньше.
После этого она вышла, и дверь колокольни закрылась за ней.
День тянулся долго.
Я не спала, хотя Оринт велел хотя бы час посидеть с закрытыми глазами. Вместо этого мы продолжали разбирать комнату записей. Не всё подряд, а то, что могло касаться начала зимы и рода Грантов. Работа была медленной, пыльной и злой. Шкафы не открывались, полки крошились под руками, старые завязки на папках рвались, стоило потянуть. Я снимала покрывала, вытряхивала их у двери, кашляла от пыли, поправляла ставню, когда ветер снова пытался вырвать её из окна.
Каждая мелочь держала меня в теле.
Если бы я сидела у очага и ждала Дариона, я бы раз за разом прокручивала будущий разговор, подбирая ответы, которые потом всё равно оказались бы не теми. А так я открывала ящики, сортировала ленты, находила в углах обломки печатей и складывала повреждённые дела в отдельную стопку. Бытовая работа не успокаивала, но не давала боли стать хозяйкой комнаты.
В одном ящике я нашла старую табличку с моим именем. Не полным — «Таисса Орвен». Девичья запись, подготовленная, видимо, ещё до свадьбы. На обратной стороне было нацарапано: «равн. запрос». Я показала Оринту.
— Что это?
Он взял табличку, поднёс к фонарю и нахмурился.
— Запрос на равную форму обряда. Его подают до свадьбы. Обычно глава рода.
— Дарион?
— Скорее всего.
— Значит, он не просто произнёс слова. Он заранее запросил такую клятву?
— Похоже на то.
Я села на край стула, потому что ноги вдруг стали ватными.
Это меняло многое. Не оправдывало его. Нет. Но показывало, что равная клятва не была случайным порывом в свадебном зале. Дарион когда-то сделал шаг к ней заранее. Знал ли он последствия? Понимал ли, что именно просит? Или ему объяснили одно, а внесли другое? Неважно. Важно было то, что позже кто-то сделал всё, чтобы этот запрос исчез из нашей жизни.
— Почему он мог забыть? — спросила я.
Оринт положил табличку на стол.
— Люди забывают не только то, что с ними сделали. Иногда то, что сделали они сами, если рядом слишком долго стоят те, кто объясняет им их поступки удобнее.
— Бран.
— Бран. Совет рода. Кассара. Собственная гордость. У забывчивости редко один помощник.
Я убрала табличку к документам. Её я Дариону пока показывать не собиралась. Двух протоколов для первого разговора хватит. Если выложить всё сразу, он утонет в деталях или ухватится за любую, чтобы не смотреть в главное.
Главное было простым: меня не было на слушании. Подпись подделали. Бран знал.
К закату колокольня изменилась.
Свет входил через верхние окна медью, ложился на ленты, делал их не такими выцветшими. В главном зале я снова развела огонь. Не потому, что было холодно, хотя вечерний воздух уже тянул сыростью от северной стены. Просто мне нужен был свет у стола, где должны были лежать документы. Я протёрла стол влажной тканью, убрала лишние бумаги, оставила только две копии: палатовский отчёт и городской протокол. Рядом положила брачное кольцо. Не как просьбу. Как третий свидетель.
Оринт смотрел на это молча.
— Слишком торжественно? — спросила я.
— Нет. Достаточно ясно.
— Вы останетесь?
— Если вы захотите.
Я задумалась.
Часть меня хотела говорить с Дарионом наедине. Старая часть. Та, которая помнила разговоры без свидетелей, тёплый огонь в его кабинете, его ладонь на моей талии, низкий голос у виска. Но нынешняя я уже знала цену разговорам без свидетелей. Их потом легко переписать.
— Останьтесь поблизости, — сказала я. — Не за столом. Но так, чтобы слышать, если я позову.
— Разумно.
— Ненавижу, что теперь это нужно.
— Ненависть к осторожности часто проходит позже, чем последствия доверия.
Я бросила на него взгляд.
— Оринт, вы когда-нибудь говорите просто?
— Иногда. Но люди тогда не слушают.
В этот раз я всё-таки улыбнулась. Устало, но по-настоящему. Он сделал вид, что не заметил, и ушёл в боковой проход.
Дарион пришёл, когда последние полосы заката легли на камни двора.
Я услышала его шаги ещё до стука. Не потому, что он стучал громко или шёл тяжело. Просто тело знало этот ритм лучше, чем следовало. Я стояла у стола, ладони лежали по обе стороны документов, и заставляла себя дышать ровно.
Дверь открылась.
Дарион вошёл один.
Без стражи. Без плаща с гербом. Без сопровождающего Палаты. В тёмной рубашке, поверх которой был надет простой дорожный камзол, непривычный для главы рода, привыкшего появляться перед людьми в знаках власти. Но власть всё равно была при нём. В плечах, в прямой спине, в том, как он остановился у порога и сначала оглядел зал, потом меня, потом документы на столе.
На лице у него лежала усталость.
Не та красивая усталость мужчины после сложного Совета, которую раньше я принимала как знак ответственности. Другая. Тяжёлая, сдержанная, с тенью у глаз и жёсткой линией рта. Он уже что-то видел в Палате. Или не видел того, что рассчитывал увидеть.
— Ты пришёл один, — сказала я.
— Ты просила.
— Раньше мои просьбы не имели такой силы.
Он не отвёл взгляд.
— Раньше я был уверен, что знаю, что происходит.
— А теперь?
Он посмотрел на документы.
— Теперь хочу увидеть.