Яга на выданье

Глава 27.

Глава 27.

Пока моя избушка, распахнув настежь все окна и двери, блаженно сохла на единственной по-настоящему солнечной опушке Тьмутаракани, пуская из трубы колечки пара и наслаждаясь заслуженным отдыхом, я решила прогуляться. Следовало навестить моего недавнего пациента – Лешего, проверить, как там прижилась новая кора и не мучает ли старичка древесный радикулит после стольких лет засухи.

Я шла по лесу и диву давалась! Моя Тьмутаракань, ещё вчера напоминавшая филиал унылого кладбища для сухостоя, стремительно, прямо на глазах возвращалась к жизни! Воздух, прежде пахнущий пылью и тленом, теперь полнился ароматами влажной земли и свежести. На корявых, скрюченных ветвях лопались зелёные, пухлые почки, а сквозь слежавшийся панцирь прошлогодней листвы упрямо, словно крошечные изумрудные копья, пробивалась молодая трава. Где-то над головой, в переплетении оживающих крон, уже заливались трелями какие-то невероятно смелые и голосистые птахи, которые, видимо, первыми прознали, что в лесу сменилась власть и экологическая обстановка.

Я шагала по тропинке, вдыхая эту весну полной грудью, и даже не замечала, что следом за мной, стараясь ступать абсолютно бесшумно, тихонечко крадётся Радимир. Мой личный, добровольный и пугающе огромный телохранитель, видимо, решил, что отпускать ведьму одну в лес – дело безответственное, и теперь тенью скользил меж стволов, готовый в любую секунду броситься на мою защиту хоть от медведя, хоть от расшалившегося пня.

Леший встретил меня на полпути, и, признаться, я его едва узнала. Это был уже не тот сморщенный, плачущий дедок, а настоящий, пышущий здоровьем дух леса! Его крона гудела свежей листвой, борода колосилась мягким мхом, а в глазах плясали такие озорные смешинки, что становилось ясно – кризис миновал окончательно. Увидев меня, он просиял, отвесил глубокий поклон, зашуршав ветвями, и торжественно, с галантностью заправского кавалера, протянул мне первый, проклюнувшийся на его поляне белоснежный цветок.

– Ягишна! Спасительница наша! – загудел он своим тёплым, бархатным голосом. – Век не забуду твоей доброты! Солнышко-то как греет, чуешь? А влага какая в земле! Я ж теперь не просто живу, я ж теперь цвести готов!

Старичок засуетился и принялся выгружать передо мной свои лесные дары, в знак глубочайшей признательности: отборные, сочащиеся смолой кедровые шишки, горсть сладких земляных орехов и пушистую, пахнущую морозом веточку хвои. Я с благодарностью принимала подношения, радуясь его исцелению, как вдруг Леший заговорщически понизил голос, хитро прищурился и кивнул куда-то мне за спину.

– Слушай, Хранительница... А это что за гора мышечная там за тобой крадётся да так сурово на меня зыркает? – шепнул он, пряча усмешку в зелёной бороде. – Прячется за берёзкой, а сам втрое шире ствола будет. Неужто влюбился добрый молодец, что так твой покой стережёт?

Я рефлекторно скосила глаза через плечо. Действительно, метрах в тридцати от нас, за невероятно тонкой, изящной берёзкой, изо всех сил пытался стать невидимым Радимир. Выглядело это до того уморительно – огромный, плечистый мужик, вжимающийся в ствол, который не закрывал даже половины его грудной клетки, – что я еле сдержала смешок.

– Ох, Леший, и не спрашивай. У меня там, на поляне, сейчас вообще брачное агентство для контуженных, – отмахнулась я, забирая подарки. – Бывай, дедушка! Пойду я, дел ещё невпроворот!

Возвращаясь домой, я делала вид, что абсолютно не замечаю сопровождающего меня богатыря. Шла не спеша, насвистывая какую-то незамысловатую мелодию, а сама внутри просто разрывалась от совершенно не ведьминских, противоречивых эмоций. Я вдруг чётко осознала, что спокойная стать Радимира, его невероятная, мужская красота и вот эта молчаливая, ненавязчивая забота привлекают меня куда больше, чем все эти высокопарные стихи про болота и бегемотов, нескладные гусельные песни и колючие гербарии от его сотоварищей.

Всякий раз, когда я делала вид, что поправляю косу, и случайно ловила на себе его тёплый, внимательный взгляд из-за очередного дерева, мои щёки предательски вспыхивали. Я краснела, как самая настоящая первокурсница на экзамене по приворотным зельям, и ловила себя на том, что глупо, совершенно по-дурацки улыбаюсь.

«Спокойно, Яга! – одёргивала я сама себя. – Ты – официальное лицо, а не кисейная барышня! Соберись!»

Едва переступив порог избушки, я решительно выгнала из головы все романтические мысли, заперла Василия с Петровичем на печи, чтобы не путались под ногами, и принялась за кулинарную магию. В пузатый котёл отправилась добытая у Водяного «Слеза кристального ручья», щепотка толчёного чертополоха, пара капель утренней росы и горсть моих личных, отрезвляющих трав. Когда анти-приворотное зелье было готово – оно пахло морозной свежестью и горькой полынью, – я замесила на нём пышное тесто и напекла целую гору румяных, пухлых пирожков с капустой.

Выйдя на крыльцо с огромным плетёным блюдом, я окинула взглядом свой личный цирк уродцев. Женихи, увидев меня, встрепенулись, приготовившись выдавать новые порции комплиментов.

– А ну, защитники Тридесятого царства, стройся! – скомандовала я генеральским тоном. – Угощение от хозяйки! Разбирай, пока горячее!

Голодные богатыри, одурманенные приворотом и поверившие, что это знак моей великой благосклонности, накинулись на выпечку, как стая саранчи. Пока они жадно жевали, я незаметно щёлкнула пальцами левой руки, снимая свои ночные проклятия. В воздухе запахло озоном. У Путяты с громким хлопком исчез свиной пятачок, вернув на место его родной, картошкообразный нос. Перья втянулись обратно в уши горе-поэта, а щупальца Дементия с мерзким чавканьем превратились обратно в мозолистые пальцы.

И тут анти-приворотное зелье подействовало. Это было похоже на массовое пробуждение после очень тяжёлой попойки. Богатыри замерли с недожёванными пирожками во ртах. Они начали бешено моргать, трясти головами и ошалело озираться по сторонам, словно впервые увидели этот лес, мою избушку и друг друга.

– Матерь божья... – простонал Путята, роняя надкусанный пирожок и в ужасе хватаясь за голову. – Я же... я же ей свиньёй хрюкал... Я же венок из репья плёл...

Черномор, чей суровый лик стремительно заливался густым, свекольным румянцем стыда, медленно опустился на ближайший пень, закрыв лицо огромными ладонями.

– Я обещал мыть ей полы бородой, – глухо, с отчаянием выдавил предводитель элитной дружины. – Я называл её глаза болотами... Братцы, какой позор. Как мы в глаза людям смотреть будем?