Страница 11 из 20
5. «Московскиий локон»
Управление парикмахерских и постижёрных работ проводило ежегодный конкурс «Московский локон» в стекляшке на Новом Арбате – в знаменитой «Чародейке», туда я раньше даже не совался: записываться следовало за месяц, а разве можно знать, что ты будешь делать через целых тридцать дней? Улица полна неожиданностей.
В «Чародейку» я немного опоздал, банально проспав, а потом упустил автобус, шедший до метро «Каширская». К тому времени мы давно уже переехали из Малого Комсомольского переулка, покинув густонаселенную коммуналку, в отдельную квартиру на Ореховом бульваре. У меня появилась своя комната, и в ней, стыдно сегодня сознаться, висела афиша «Машины времени», с которой ухмылялся, обнажив кроличьи десны, Макаревич.
Выскочив на «Арбатской», я помчался по Калининскому проспекту, придерживая рукой кепку, мимо роддома имени Грауэрмана, пивного бара «Жигули» (к нему тянулась небывало короткая очередь), мимо «Новоарбатского» гастронома и ругал себя самыми последними словами. Инна в кокетливом халатике цвета смущенного херувима стояла у входа и смотрела на стенной циферблат так, словно это был часовой механизм атомной бомбы. Но я успел до взрыва.
– Ну, Иванов сын! – задохнулась она и потащила меня вверх по лестнице. – В чем дело? Это же не шутки какие-нибудь…
– Понимаете, Инна э-э-э…
– Викторовна.
– Инна Викторовна, я вечером прочитал, что в волосах заключена вся мужская сила, и заколебался, опасаясь участи бедного Самсона…
– Чушь! Где прочитали?
– В Библии.
– В забавной?
– Нет, в настоящей. Мне она досталась от бабушки. Фолиант в телячьей коже. Можно я буду звать вас Далилой?
– Можно. Господи, такого болтуна у меня еще никогда не было!
– Как, Инна Викторовна, вы ведете беспорядочный образ личной жизни?
– Я имею в виду клиентов.
– Клиентов? О, «погибшее, но милое созданье»!
– Кончай трепотню! Достал! Пошли!
На втором этаже в откидных креслах сидели обернутые простынками мужчины разных возрастов и комплекций, но все как один с пышными шевелюрами – от жгучих брюнетов до противоестественных блондинов, вроде Шурика из «Операции “Ы”». На лицах застыло выражение подопытной покорности парикмахерскому волюнтаризму, не зря же в ту пору слова «оболванить» и «постричь» означали одно и то же.
Возле подопытных наготове стояли мастера, в основном женщины с ухоженными лицами и аккуратными укладками на головах. У Инны был, как я уже сказал, модный в ту пору «гаврош» – мальчишеская «стрига» с завитушками на шее. Впрочем, я заметил еще двух жеманных длинноволосых парней в голубых нейлоновых курточках.
– Братья? – спросил я, почти коснувшись губами «гаврошистых» вихров.
– Можно и так сказать. – Она сердито толкнула меня в единственное свободное кресло и спеленала накрахмаленной простынкой.
– А что такое «постижерные работы»?
– Изготовление париков. Тихо!
– А чего ждем?
– Команды.
– А как вы нас между собой называете?
– Кого?
– Стригомых… Донорами?
– Ты всегда такой остроумный?
– Спорадически.
– Манекенщиками.
– Хорошо, что не манекенами.
– Иванов сын, помолчи, пожалуйста, а то язык тебе заодно подрежу!
– Не люблю ждать.
– Тогда лучше в окно смотри! – Девушка стала раскладывать под зеркалом свои инструменты, среди них опасную бритву, такой же Воробьянинов зарезал талантливого афериста Остапа Бендера.
Вместо окна была стеклянная стена: советским людям нечего скрывать друг от друга. Перед глазами, как на широкоформатном экране, простерся осенний Калининский проспект. Горизонт закрывали новоарбатские башни – «вставная челюсть Москвы». На тротуаре из узорных чугунных решеток, словно из сопл, били вверх золотые фонтаны еще не облетевших лип. Народу на улице немного – начало дня, все трудятся. «Единое счастье – работа, в полях, за станком, за столом…» (Брюсов.) По мостовой ползли, цепляясь штангами за провода, громоздкие синие троллейбусы, а рядом, как вокруг голубых акул, суетились, обгоняя друг друга, разноцветные «жигули», похожие на юркую рыбную мелочь. Это сходство с безмолвным подводным миром усиливалось оттого, что шум трассы почти не проникал в помещение, разве что повелительные сигналы черного кортежа, летящего в Кремль.
– Инна Викторовна, у вас какого цвета машина? – спросил я.
– В шашечку.
– Ясно. А у меня…
– Тихо! Идут! – взволнованно прошептала она, и на ее строгом лице явилось выражение готовности к подвигу.
– Кто идет?
– Жюри. Гаврилова.
В зале появилась группа товарищей. Во главе шла статная дама с идеально уложенной сединой цвета чуть пересиненного постельного белья. На ней была серая тройка-букле: длинная английская юбка, приталенный жакет, жилет и кружевная белая блузка, схваченная у ворота палевой камеей с античным профилем. На груди красовались орденские планки, а на лацкане – красный депутатский флажок. Она ступала, как военачальник в окружении свиты. Парикмахеры, вытянувшиеся в струнку, и манекенщики, замершие в креслах, напоминали пограничников с собаками – все готовы немедленно выступить на охрану рубежей.
– А кто такая Гаврилова? – шепнул я.
– Кто надо. Заткнись! – объяснила добрая девушка.
Члены жюри двигались медленно, внимательно осматривая обреченные шевелюры, иногда даже рылись в них пальцами.
– Насекомых ищут? – тихо спросил я.
– Кончай острить! Проверяют, чтобы волосы были дикими.
– В каком смысле?
– Ну, не подготовленными заранее.
– А-а-а…
– Бэ-э-э! – Инна легонько ударила меня расческой по носу.
Гаврилова остановилась около нас, пахнув пряными духами, с одобрением посмотрела на мою копну, так председатель колхоза оглядывает тучную ниву, прежде чем напустить на нее комбайн, улыбнулась, кивнула и двинулась дальше.
– Понравились? – благоговейно спросила меня Инна.
– Кто? Что?
– Ее духи.
– Ничего себе…
– Ничего? Балда! Это же «Сикким»!
– Я так и подумал.
– Болтун! Пошли?
– Куда?
– Голову мыть.
– Почему только голову? Я весь твой!
– Вот еще – размечтался!
– Можно я буду звать тебя Стригуньей?
– Можно.