Дом на Баумановской

Глава 20 Операция по спасению Коли

Рано утром кто-то стал тревожно звонить в дверь. Майка отбросила одеяло и в одной ночной сорочке бросилась открывать, надеясь, что вернулся отец, но задней мыслью уже понимая – так он никогда не станет трезвонить. Приоткрыла дверь на ширину цепочки, глянула в узкую щель.

Стоял Фролов, переминался с ноги на ногу, перекладывал какую-то папку из одной руки в другую, то сунет в подмышку, то прижмет к груди.

— Отца дома нет, – буркнула Майка, но дверь не закрыла.

— В больнице опять?

— Нет. Ушел по делам.

— А что врачи про Асю говорят? Жить будет?

Майка тяжело втянула носом воздух, подавив вздох. Вторую ночь она почти толком не спала, страшно волнуясь за бедную, глупую и ужасно наивную Асю, которая умудрилась нажить себе тайных врагов. Эх, папа не знает, как она опоила управдома «малинкой», то-то у него глаза на лоб полезут, если до него дойдет эта история. Ася просила никому не рассказывать, слово взяла. А теперь лежит в больнице!

— Я тут ему принес.. – замялся Фролов, испытывая странное чувство неловкости. – Результаты дактилоскопической экспертизы. Вчера уже поздно было..

Глаза Майки расширились, как у кошки, выследившей мышь. Она быстро прикрыла дверь, выдернула цепочку из заводного отверстия.

— Ну что? Он это? Атаман нашелся? – отступая назад, она впустила Фролова в квартиру. Они прошли по пустому коридору.

— Нет, Майка, не он, – вздохнул тот, входя и прикрывая за собой дверь. – Не его пальчики. Все было напрасно! Обвинить в убийстве губпрокурора – это же такой скандал. Что теперь будет?

— Какого губпрокурора?

Майка заметила, как Фролов прикусил язык, сделав глаза круглыми, как у кролика, подавившегося морковкой.

— Да, там, э-э.. – начал он, но осекся под ее взглядом, который всем напоминал отцовский, а значит, действовал устрашающе.

— Это Коли касается? – спросила она, сурово сведя брови.

Фролов смотрел на нее, предпочитая отмалчиваться, кивать и медленно отступать обратно к двери.

— Я позже зайду.

— Подождите! – Майка бросилась к письменному столу, схватила ворох бумажек – их с Колей записок и подлетела к старшему следователю, протягивая ему. – Вот, почитайте! Его дядя взаперти держит в пустой квартире, забыл про него, кухню запер, он и воды выпить не мог. Боится его до чертиков! Трясется от страха, с дуру галлюцинировать начал – думает, его отец голодом морит. То есть он уже мертвых видит! Вы почитайте, почитайте, что он пишет. «Если отец заметит, что ты приходишь, он меня пришибет».

Фролов с недоумением взял протягиваемые ему исписанные цветными карандашами разными детскими почерками тетрадные листочки, пробежался глазами по ним.

— А как вы это умудрились переписку затеять? Ему нельзя ни с кем общаться.

— Под дверь просовывали и в окошко выбрасывали. Дядь Леш, так нельзя с детьми обращаться! Куда комсомольская ячейка, деткомиссия и учком смотрят?

— Но он же не беспризорник. У него семья.

— Нет у него никого! Я говорю! А вы меня не слышите, – исступленно вскричала Майка. – Он уже так ослаб, что к двери не подходил. Я думала, он умер!

Все это время, пока отец находился с Асей в больнице и бегал по каким-то своим взрослым делам, Майка пыталась пробраться в пустую квартиру Коли, чтобы отпереть шпилькой дверь в кухню. Его дядя приходил раз через три дня и давал ему лишь стакан воды и ломоть хлеба. Но стакан воды и кусок черствого хлеба недельной давности в день – это невозможная в наши советские дни жестокость, считала Майка. Почему он так поступал? И почему Коля упорно называл его отцом? Это она обдумать не успела, потому что вся ее голова была занята только одним – как попасть в квартиру. Большая дубовая входная дверь запиралась на сложный замок, такой она открывать не умела, да и поначалу боялась поцарапать, испортить полировку и красивую резьбу. А потом, когда Коля не отзывался и перестал показываться в окне, она основательно исцарапала дерево вокруг замочной скважины, уже и со злости, но замок не поддался.

Пришлось идти к соседям, живущим над Колей, чтобы просить разрешения спуститься по веревке из их окон в квартиру пленника – у него оставалась открытая фрамуга. Но загвоздка состояла в том, что над Колей жил Мишка Цингер, а он до сих пор не простил однокласснику его поступок, а из-за того, что Майка продолжала дружить с таким отпетым негодяем, гордый венгр и на нее обиделся. Всегда, проходя мимо девочки, отворачивался, на приветствие не отвечал. Она уже поднималась к ним, звонила в дверь, хотела рассказать, что Коля тоже жертва, да еще и кого – настоящего атамана, но юноша ее не впускал и своим братьям и сестрам строго-настрого запретил отворять ей дверь. Майка билась в нее по нескольку раз в день, пока однажды не открыла мать Миши. Окруженная кучей черноволосых лохматых мальчиков и девочек мал мала меньше, как какая-то лесная колдунья, она строго посмотрела на Майку.

— Ну что тебе нужно? Чего шумишь?

И Майка, впервые в жизни чуть не ударившись в слезы, принялась рассказывать про несчастного пленника из квартиры снизу, про то, как жестоко с ним обращается его дядя после смерти отца, желая наказать за то, чего он не совершал. Мать Мишки недоверчиво смотрела на нее, слушала, обстоятельно вытирая руки о цветастый фартук. Майка задыхалась от поспешности, стараясь высказать все, пока перед ней не захлопнется дверь.

Тут за спиной тети Белы показался сам Мишка, сказал матери что-то на мадьярском и повернулся к Майке.

— Что за атаман, о котором ты говоришь? – спросил он с интересом, которого ранее не выказывал.

— Атаман Степнов. Он в Москве и каким-то образом терроризирует семью Коли. Это он на него плохо влиял, понимаешь? Кисель был его пособником.

— И что? – Мишка почесал голову и скривился – у него до сих пор постреливал затылок, заживало долго.

— А теперь Коля в квартире один и его дядя – прокурор – в воспитательных целях мучает его голодом.

— За то, что отца застрелил? – Мишка был непреклонен.

— Он его не убивал. Коля ведь сознался уже, что наврал.

— А зачем наврал? Он же – пионер.

— Когда тебе смертью грозят, будь ты пионером, тысячу раз подумаешь и жизнь выберешь, – не выдержала Майка. – Все это пионерство яйца выеденного не стоит, если оно не будет стоять на справедливости. Вот так вот! А ты, – она ткнула его пальцем, да так больно, что Мишка отскочил. – Чего ломаешься, как девчонка! Неужели с первого раза нельзя было понять, что Коля ни в жизнь тебя бы и пальцем не тронул, если бы не обстоятельства.