Дом на Баумановской

Стоял сейчас посреди сумрачной полупустой комнаты, а перед глазами вновь и вновь возникали картинки: вот взводный Швецов оседлал подоконник, вот он обнимает сестру милосердия, а вот сидит удавленный. Тут же являются и другие лица, но смутно, расплывчато. А если он ошибся? Вдруг тот, с ожогами, не атаман? Поди теперь вспомни.

Машинально листая книгу, Грених заметил, что некоторые листы имеют загнутые углы. Одна из таких меток попалась на странице параграфа «Смерть от телесных повреждений. Повреждения, причиняемые тупыми орудиями». С болью в сердце он оглядел рисунок с подписью: «Разрыв печени у молодой девушки, которую переехал извозчик», а рядом были приведены несколько случаев из практики – истории людей, которые получали удар в живот тупым предметом, их находили уже холодными, без видимых внешних повреждений, но все они неизменно умирали от разрыва кишечника, раздробления печени и селезенки и внутрибрюшного кровотечения.

Этот негодяй тщательно планировал смерть Аси. Она его измучила своими вопросами, и он решил ее устранить. Сминая нервными пальцами страницы, Константин Федорович заново переживал вчерашнюю ночь: сутолоку на углу Петровского переулка, бледное, страдальчески скривленное лицо Аси, кровь на ее пальто, здание Басманной больницы, то, как Ася приходила в себя после эфира.

— Что там? – вывел Грениха из мучительных раздумий Фролов и взял учебник из его рук. Оттуда выпала вырезанная из страницы картинка. Алексей поднял ее, ужаснувшись.

Грених невольно глянул ему за плечо, и сердце ухнуло куда-то вниз. Этого рисунка в его старом учебнике не могло быть, потому что описанный случай произошел в 1924 году. «Самоубийство влюбленной пары посредством самоповешения в одной петле в лесу». На рисунке у дерева полусидя, полуповиснув на одной веревке изображались мальчик и девочка возраста Коли и Майки.

Грених зло сжал в кулаке вырезанный листок, отбросил его в сторону и выругался.

— Идем спросим соседку, где подвал.

Та была все еще в кухне и с готовностью отвела их вниз.

В хорошо вычищенном помещении, загроможденном трубами разновеликого диаметра, банками с краской, ящиками и всяким хламом, отсортированным и собранным в аккуратные стопки и башни, было темно и сыро. Соседка, неся свечу, провела их коридором к небольшой каморке. Дверь ее оказалась не заперта, Фролов толкнул, сразу пахнуло стойким винным духом, будто здесь выпивали человек десять.

Осторожно войдя, они остановились – кто-то стоял за прислоненной к стене стремянкой, держался за нее одной рукой, плотно сжав пальцами перекладину, другая рука свободно свисала. Фролов взял свечку из рук соседки, посветил на него. Казалось, то был какой-то рабочий, собравшийся вынести лестницу, а может, он только ее принес и зачем-то встал с обратной стороны наклона. Лицо его было слепо, голова в черной кепке неестественно свесилась набок, от шеи шла туго натянутая и подвязанная к верхней перекладине веревка.

— Это тоже из учебника, – выдавил Грених.

— Вот прямо так и было изображено? – обернулся Фролов.

— Филя, ах, господи, Филя, ужас! – внезапно завизжала соседка и выскочила вон.

Грених бросил на нее короткий взгляд, аккуратно снял с трупа кепку, обнажив шрам на лбу и огромную вмятину, возникшую при ударе тяжелым предметом. Такие остаются после вдавленного перелома черепа.

— Ого! Я знал, что у него увечье.. но чтоб такое! – ахнул старший следователь. – Чем это его так?

— Жена Баранова говорила, что ее мужа часто встречал человек, у которого из-под шляпы выглядывал шрам. И Ася тоже на него намекала мягко. Я значения не придал.. – Грених вздохнул. – А ведь я его знаю, он тоже был в перевязочном пункте, оперировал его не я, но он с марта 17-го лежал у нас, его транспортировку все откладывали, боялись, что дороги не вынесет. Операцию перенес хорошо, но месяцами держалась лихорадка.. Черт, он ведь мог грифель жрать, сукин сын, и притворяться. Кажется, он был одним из тех, кто организовал солдатский комитет, его ждал трибунал.

— Имя его помните?

— Откуда? – Грених безнадежно покачал головой. – И лицо его всегда было в бинтах.. Я из тех лет немногое помню, вспышки какие-то, фрагменты. Знаешь, сколько сил стоило начать это забывать?

Несмотря на то что дело это стало еще более непонятным и запутанным, Грених почувствовал облегчение – человек, покушавшийся на Асю, мертв, он больше не опасен, он не явится к ней в больницу. Он убивал, вооружившись учебником по судебной медицине. А идею ему эту случайно подал тот, у которого нынешний губпрокурор украл имя. Оставалось доказать, что они были заодно.

Прошли дальше, стали делать обыск каморки. В глубине на ящике стояла до дна опорожненная бутылка водки, рядом стакан, огарок свечи, тарелки с нарезанными крупно луком и солеными огурцами, почти не початыми, под бутылкой несколько листов, исписанных самим Сацуком – Фролов узнал его почерк.

Твердой рукой, не без грамматических ошибок и с вкраплениями украинского управдом писал письмо, почему-то обращенное к Асе, сознаваясь, что Баранов и Кисель были его пособниками в создании беспорядков, что агент угро заносил в протоколы откровенную ложь, что брал за это деньги и ждал квартиры в этом доме, а потом передумал. Сознавался, что принудил Баранова к самоубийству, а также убил Киселя, когда тот оплошал, судмедэксперта доктора Бейлинсона, начавшего о чем-то догадываться, и страшно раскаивался в нападении на Асю. Он писал, что она его раскрыла, и просил у нее прощения.. В планах трех товарищей было обзавестись квартирами, выжив из них венгров, за которых никто бы не стал вступаться. Сам Сацук хотел вывезти в Москву семью своего брата и старых родителей, оставшихся в Житомире.

— Ну все теперь ясно, – вздохнул Фролов, – получается, сначала он составил предсмертное признание.. видно, Агния Павловна его совсем застыдила.. Потом с горя напился, или чтобы придать себе смелости, и повесился.

— Выбрав способ удавиться тоже из учебника. Там есть иллюстрация, полностью повторяющая его смерть.. – кивнул Грених. – Но только записка – липа.

— Где вы видите.. что это липа? – насторожился Фролов.

— Потому что все это слишком просто, – Грених призадумался. Швецов упоминал о каком-то своем товарище, говорил, что он, мол, болен, имеет обостренное чувство справедливости и потому убил Швецова. Это он, значит, имел в виду Сацука, уже тогда готовясь его подставить.