После маскарада

Глава 19. Седьмая пуля

Грених спустился со сцены и двинулся в фойе по следам убежавшей толпы – все почему-то бросились к верхним дверям, может, потому, что нижние, ведущие в вестибюль, были заперты. Непонимание, злость, давящее чувство, что в темноте и тишине театра кто-то притаился в засаде, терзали Константина Федоровича. Как оказалось, что Мезенцев и его агенты были в маскарадных костюмах? Понятно, что лишь ради операции старший следователь позволил себе облачиться индийским Раджой и, кажется, даже разукрасил лицо. Успел бы он вернуться из дома к Триумфальной площади и так преобразиться за то время, пока Грених ждал на колосниках над сценой? Прошло чуть больше часа.. Успел бы Мейерхольд дозвониться до следователя, сообразить для него и его агентов костюмы, все объяснить?

Мезенцев находился в театре с самого начала, а наган у Риты был еще вчера.. Выходило, что Мезенцев целенаправленно охотился на Грениха, действительно готовил на него облаву. Мейерхольд рассказал ему обо всем здесь происходящем еще раньше, а следователь сделал соответствующие выводы и разыгрывал простачка перед профессором, только чтобы дождаться удобного случая взять его с поличным.

Константин Федорович, ожидая любой неожиданности, пересек фойе и приближался к лестнице, освещенной тусклой лампочкой в потолке межэтажной площадки. Осторожно спустился на несколько ступенек..

Мезенцев стоял в желтом кружке света, а у его ног лежала мертвая Коломбина. Поломанной куклой с разбросанными в стороны руками и ногами, несуразно изогнутыми, точно тряпичными, она распростерлась на нижних ступеньках: черные короткие волосы разметаны, выбеленное лицо в крови, правое ухо и левый глаз – две почерневшие раны.

Мезенцев тащил ее за подмышки вниз, но опустил, услышав чьи-то шаги. В левой руке он за ствол ручкой вперед держал браунинг – тот, что Рита взяла с собой в театр на премьеру, собираясь убить Грениха, а потом и себя. Не верила ему, сходила с ума от чувств вины и собственной нереализованности. Она беспрерывно думала о смерти и добилась наконец своего: следователь не успел вовремя отдернуть ее руку, пуля вошла в голову за правым ухом наискось и вышла через левый глаз.

— Минуту назад она еще дышала, – с горечью выговорил Мезенцев и двинул в удивлении бровями. – Но что вы здесь делаете? Я ведь только что отправил Фролова за вами.. Как вы поспели так скоро?

— Не притворяйтесь, – с ненавистью ответил Грених, избегая смотреть на Риту и уставившись в нелепо подведенные черным глаза старшего следователя – остатки грима и одежда делали его комичным персонажем из «Праздника в Багдаде». – Вы оставили меня в театре, сами тоже, видать, остались, раз успели так вырядиться. Кто бы мог подумать..

— Грених, вы прекрасно знали о готовящейся операции против этого собрания.

— Которое, похоже, вы сами же и созвали.

Мезенцев стиснул ладонь в кулак и с силой прижал его к левому глазу, веко которого дернулось в судороге. Устало он принялся размазывать черноту краски по лицу.

— Я не собирался вас подставлять, Грених. Я знаю, что вы о многом уже догадались, знаете, небось, и про взятую у вас обложку, и про заключенных, и про Петю.. от вас ничего нельзя скрыть! Петю.. жалко. Вы убили мальчишку руками этой безумной женщины. Откуда у нее оказался этот пистолет? Ей же дали наган, заряженный холостыми! Откуда у нее чертов браунинг?

Грених вынул наган и швырнул его к ногам Мезенцева.

— Этот?

— Как он у тебя оказался? – следователь в удивлении уставился на оружие, с грохотом упавшее перед ним на ступеньки.

— Рита подменила.

— Она должна была стрелять холостыми, навести панику, якобы застрелить организаторов..

— Якобы? – разозлился Грених. – Что значит «якобы»? Вам нужен был факт чьей-то публичной смерти? Смерти человека, который производил за той ширмой гипноз, не показывая своего лица? А потом что? Застрелили бы меня? И подбросили бы мой труп в этот театр? Так, что ли? Мейерхольд вам сообщил, что я здесь! Значит, вы планировали меня застрелить. Выстрел холостым, выключенный свет, и мой труп у ширмы – блестяще!

— Нет, нет, не так. Я лишь хотел твоей доброй воли. Заручиться твоим согласием.

Грених оскалился, замотав головой. Слов не нашел, чтобы выразить все недоумение, презрение и ярость, закипевшие разом.

— Костя, послушай, все гораздо сложнее, чем ты думаешь. Будь ты чуточку сговорчивее, тебя бы тоже посвятили в общее дело. Не я это придумал! Не я затеял душить новоиспеченных капиталистов, повыползавших нынче, точно грибы после дождя, не я придумал подкидывать к ним в компанию объявленных беглыми заключенных, не я.

Он замолчал, опустив голову.

— Это ж надо, – вздохнул, – по какому-то пятну на глазу понял, что Куколева оперировали! Ценный ты экземпляр, нужный, но эта принципиальность твоя.. Правосудный механизм, понимаешь, в эти сложные времена не может работать на одном холостом ходу справедливости. Вот как было при царизме? Существовали и подкуп, и подмена, подставы всех видов, дутые террористы-бомбисты, инсценированные нападения, благородные сыщики, на раз-два разоблачавшие преступные организации, ими же организованные. Только цели тогда были не благородные.

— А сейчас благородные?

— Сейчас – да, теперь все это справедливости ради. Иногда приходится поступаться правдой, уметь видеть за черным и белым другие оттенки. Пришлось и нам сыграть в нечестную игру. Я для того в губсуд и направлен, чтобы действовать по-плохому, если по-хорошему не получается.

Грених только посмеялся.

— Ничего ты не понимаешь! Коммунистический строй за один день не создается. Меняется все быстро, – продолжал оправдываться Мезенцев, – ни уследить, ни поспеть. Объявили всеобщее равенство – люди голодали, процветали бандитизм, анархия, произвол. Объявили новую экономическую политику – бандитизм лишь надел фрак, анархия закурила сигары, произвол стал распивать дорогие вина, жить в квартирах, обставленных роскошной мебелью. Гоняешься, ловишь какую-то сошку, а тут раздолье для китовых акул. Не тот преступный элемент мы ловим. Всех, всех, всех к чертям вычистить, все начать с нуля, крупную промышленность возрождать, металлургию. Никаких трестов, никаких синдикатов, все в одни руки!

— Планы у тебя широкие, смотрю, – усмехнулся Грених. – А я тебе на что? Маскарад зачем?