Страница 88 из 105
Кто-то опять подал голос из кулис: с нажимом, с ноткой нетерпеливого недовольства. В зале свистнули. Грених увидел мелькнувший в складках бокового занавеса белый профиль взволнованного Мейерхольда.
Наконец актриса дернула плечом, подняла лицо, уставившись прямо на Грениха.
— Ну! Добились своего, – вскричала она, будто внезапно взорвавшийся вулкан, точно ее кто кипятком окатил. Она кинулась к краю сцены. Сделала это так, словно желала сорваться с нее, как Катерина из «Грозы» с обрыва. И уставилась прямо на Константина Федоровича – с ненавистью, звериной озлобленностью. Он думал, сейчас кинется с кулаками, плюнет или еще что выкинет.
Но Рита развернулась и двинулась обратно к плетеной арке, продолжила фразу, Тренч ей ответил, и спектакль покатился ровно по сценарию.
Оба акта, антракт пронеслись ветром перед взором Грениха, который до того потонул в собственных раздумьях, что порой совсем не следил за действием на сцене. Только иногда пристальней приглядывался к Рите, чтобы понять, почему ее игру прорезал всплеск совершенно не рассчитанных пьесой эмоций, чувствовалось в ней напряжение, все ее тело было напружинено, сейчас вскочит на носочки, начнет крутить фуэте или понесется по кругу сцены, отсчитывая гранд па де ша. Возможно, было это потому, что в перерывах между сценами играл то Чайковский, то Адан, то Минкус, заставляющие ее мучиться мыслями о потерянном времени, о балете, о триумфе, которого с ней так и не случилось.
Наконец последняя реплика была произнесена, занавес опустился, вспыхнул в люстрах свет, на мгновение ослепив весь зал. Все вскочили, бурно захлопали. Артисты вышли на поклон. Рита, шедшая в центре, вдруг сбросила обувь, сделала несколько шагов вперед босиком, оттягивая носки врозь, взмахнула руками, как крыльями, и присела в поклоне, принятом в балете. На несколько секунд зал замолк, а потом загрохотал еще сильнее, зрители, не ожидавшие такой выходки от актрисы, однако, оценили шутку, с задних рядов кто-то отчаянно свистел, требуя партию Одетты.
Но Рита, не дождавшись, когда закончат кланяться ее коллеги, повернула назад и исчезла в складках алого занавеса.
Аплодисменты и свист не утихали добрых минут пять. Прошло немало времени, прежде чем актеры вместе с Мейерхольдом, по лицу которого было непонятно, доволен он или взволнован, смогли покинуть авансцену, а зрители – подняться со своих мест и двинуться стройными ручейками к выходам. Грених с Петей тоже шли вслед за какими-то людьми, от них не отставала дама в шляпке с павлиньим пером. Вдруг кто-то тронул профессора за локоть – высокий и несуразный юноша лет шестнадцати протянул записку. Тот взял, юноша продолжал молча идти рядом, поглядывая с мрачным ожиданием то на Грениха, то на листок с одной-единственной строкой, написанной впопыхах: «Срочно зайди в мою гримерную. Рита».
Константин Федорович вздохнул, намереваясь отказаться. Но тут же вспомнил, что собирался за кулисы, при этом не имея шанса отделаться от Пети. А тут этот шанс сам его нашел.
— Проводишь?
Юноша столь же молчаливо, будто был немым, кивнул и с лицом приговоренного двинул к сцене.
Грених повернулся к Пете и пожал плечами:
— Я вынужден остаться.
— Да, хорошо, Константин Федорович, – понимающе кивнул Петя. – До завтра! Увидимся в суде.
Эта странная фраза засела в голове профессора и точила мозг, пока он шел через сцену. «Увидимся в суде». Ну да, оба работают в Губсуде и завтра утром там увидятся, но звучало это так, словно сегодня произойдет нечто, что приведет Грениха в суд не как судмедэксперта, а как подсудимого.
Он отбросил занавес, нырнув в темноту кулис, понимая, что сейчас приближается к какой-то неминуемой гибели, записка эта – ловушка. Невольно вспомнилась кирпичная стена, которую скорее всего заложили, чтобы Грених не бежал через черный ход. А здесь, в лабиринте этих торчащих из пола фурок, свисающих с потолка ферм, отрезов плотной ткани с нарисованными на них ночным небом, облаками, морскими волнами, его вполне могли огреть по голове.
Все, что обычно служит фоном для спектаклей, было сбито в тесные складки и свисало то тут, то там, вперемешку с цепями и канатами. Какие-то люди шумели, хохотали, что-то говорили друг другу во чреве этого лабиринта – актеры где-то в гримерных праздновали успех премьеры спектакля, давшегося с таким трудом. Хлопнула пробка от шампанского, под конструкции над головой взметнулось лихое и счастливое: «Ура!» А Грених шел, понимая, что ансамбль внутренностей театра изменен до неузнаваемости, все сдвинуто и поставлено иначе, он как будто здесь и не был никогда, и того мальчишки с тяжелым взглядом, что вел его, тоже уже рядом нет.
Он запутался в складках какой-то занавеси, шел уже минут пять на голоса празднующих, но никак не мог выбраться – всюду, куда бы он ни ткнулся, висели пыльные декорации.
— Константин Федорович, – пыльная занавесь ожила и в буквальном смысле слова вцепилась ему в руку. В слабом свете, льющемся от гримерных или со сцены – понять было теперь трудно, Грених наблюдал странное зрелище: ожившая занавесь держала его за локоть, будто пасть черной собаки.
— Константин Федорович, – опять этот тихий, знакомый шепот. – Это я – Мейерхольд. Стойте, не двигайтесь. Я вас поймал. Я нарочно вас здесь поймал. Это я попросил Риту написать вам. Сегодня, сейчас же, здесь, где нас никто не увидит и не услышит, вы скажете мне, что значат эти ваши эксперименты с гипнозом в моем театре. Я хочу знать все! Все подробности. Я заведующий этого театра, моя судьба как художественного руководителя висит на волоске. Только что прошла премьера, которая, кажется, возымела успех. Это мое спасение. И я не позволю вам загубить меня, труппу, театр. Я больше не позволю вам ставить на моей сцене спектаклей, которые кончаются смертью. Если хотите знать, я видел! Все видел, как ваш помощник задушил девочку. О, какое горе, вляпаться в эту проклятую историю. Боже! Почему я не слушал Риту? Она ведь говорила, что вы за человек..
— Остановитесь, – строго прервал его Грених.
Мейерхольд захлебнулся словами и замолчал.
— Мой помощник? – только и смог выговорить Константин Федорович, ком подступил к горлу. Все то, что он не хотел признавать, считал надуманными обвинениями, все это сбылось, воплотившись в словах режиссера, который по неведомым причинам оказался замешанным в историю с маскарадом.