Страница 84 из 105
Профессор развернулся и двинул к лестнице, ведущей в подвал. Он шел широким со сводчатым потолком коридором, по которому когда-то давно шныряла прислуга, а теперь слуги народа, которые столько же, по сути, стоили, что и горничная во времена императрицы Марии Федоровны. Рассуждения Фролова испортили не до конца испорченное вчерашней ночью настроение. Политические волнения, которые начались аккурат со смертью Владимира Ильича, вот-вот должны были завершиться воцарением на троне государства советского того, кто ловчее всех умел расставлять на доске пешек. Но Грених запрещал себе даже думать о чем-то таком, прекрасно зная, чем это могло кончиться. Уже проходил, ученый. Сначала поразмыслит, начнет негодовать, распалять себя, потом вмешается, вольется в оппозицию, выйдет демонстрантом, начнутся военные действия – присоединится к армии справедливости, и опять по новой: пустота, здравым смыслом и не пахнет, власть в руках кого-то, кто о справедливости ни сном ни духом. Бился за правду, а та оказалась туманом над водой. Больше Грених не позволял себе за что-то сражаться.
Он спускался в подвал, где был архив.
Старенький заведующий Семен Аркадьевич, еще до революции работавший не абы где, а архивариусом в канцелярии Третьего отделения, сидел за столом под светом настольной лампы, в окружении леса стеллажей, поставленных ровными рядками. Одетый в старый вицмундир с перешитыми пуговицами и воротником, он низко наклонялся над страницами ведомственной книги, водил большой круглой лупой по строчкам, поправлял сползающие очки, слюнявя пальцы, перелистывал.
Грених покашлял, поздоровался, Семен Аркадьевич с неохотой поднял голову и кивнул.
— А, здравствуй, Костик. Зачем пожаловал?
— Можно мне дела Куколева А. Н. 1877 года рождения и Тимохина П. Р. 1881–1927 годов жизни?
— Нет, нельзя, – Семен Аркадьевич невозмутимо опустил голову, послюнявил пальцы и шумно перелистнул страницу.
— Отчего же, могу я поинтересоваться? – Грениха передернуло, но доброжелательного выражения лица он не потерял.
Семен Аркадьевич был несносным ворчуном, прямолинейным и очень высоко ценящим свою особенность запоминать все подробности любого дела. Он ведал всеми секретами губсуда, но вместе с тем был добродушным и падким на лесть старичком, который больше всего на свете любил поморочить голову тем, кто спускался к нему в логово, помучить их и подольше задержать себе на забаву.
— А сам ты, поди, не знаешь?
— Нет, – наивно развел руками Грених, уже готовясь подыгрывать старому домовому. Тот поднял голову и снял очки.
— Знаешь, – твердо сказал он, – причину, почему нельзя, – знаешь больше меня.
— Мезенцев велел не давать?
— Не совсем так. Он их забрал. И еще несколько дел в придачу, ему понадобилось какие-то справки навести. Вот, – Семен Аркадьевич, достал из-под башни канцелярских книг одну, распахнул ее и ткнул пальцем в столбец. – Забрал и расписался.
Грених нагнулся к столу на радостях, думал, запомнит имена и фамилии предположительно тех заключенных, которых незаконно объявляли сбежавшими, а на деле в Психиатрической колонии кромсали им мозги, но увидел лишь длинные цепи закорючек и колец. У Мезенцева почерк был из-за контузии и отсутствия пальцев – черт ногу сломит. А в журнале он еще непонятней запись оставил. Наверняка специально.
— А почему это я должен знать причину? Мезенцев обмолвился обо мне, когда брал папки?
— И да, и нет.
— Семен Аркадьевич, ну в самом деле, что вы загадками-то!
— Сначала ты мне скажи, а потом я – тебе. Справедливый обмен информацией.
Грених поджал рот, сильно втянув носом воздух.
— И позволь тебе напомнить, – заведующий архивом поднял палец, – что судебные медики сюда обычно не спускаются, старых дел не читают. Это наблюдение у меня такое.
Грених сдался. Он взял стул, стоящий у двери, перенес его к столу Семена Аркадьевича, сел и положил локоть на край. Минуту он размышлял, как обвести старика вокруг пальца, чтобы и не сказать ничего, но в то же время открыть якобы страшную тайну, которой тот остался бы удовлетворен.
— Дело в том, что я обнаружил.. – Грених сделал драматичную паузу, набрав в легкие воздуха, как перед страшным признанием. – Я обнаружил..
Семен Аркадьевич выпрямился, отложил лупу, умостил перед собой руки и смотрел на него расширившимися светло-карими глазами из-под густых белых бровей. Клочки седых волос вокруг его лысины даже как-то приподнялись. Грених кинул за плечо взгляд, словно проверяя, не идет ли кто, наклонился ниже к столу и зашептал:
— ..что Куколев был прооперирован. Операция на мозге. Через глаз повредили белое вещество.
— Поди ж ты, – крякнул заведующий архивом; щеки его в прожилках и пигментных пятнах разрумянились от удовольствия. – А зачем?
— Вот я и пришел к вам, дело его прочесть. Надо выяснить, указанно ли в нем, что тот подвергался хирургическому вмешательству – трепанации черепа, – так же тихо добавил Константин Федорович. Все равно, ему лишь на пользу, если Семен Аркадьевич будет знать о такой существенной детали, которую Мезенцев отчего-то не спешит заносить в протоколы.
— Очень интересно, – прошептал озадаченный Семен Аркадьевич. Такого он явно не ожидал, значит, переводы заключенных в Психиатрическую колонию производились секретно, да так, что даже заведующий архивом Мосгубсуда оставался в неведении.
— Но закавыка в том, что Куколев в то время, когда его мозг прооперировали.. по словам старшего следователя, был в бегах. А поймали его аккурат в той квартире в Трехпрудном..
— Знаю, знаю, дело о черных трупах.
— По моим подсчетам, тогда он уже был с полгода как прооперирован. Я свое заключение составил. Но судя по тому, какие вы удивленные глаза делаете, оно до дела так и не добралось.
— Вот те на! Куколева нам, получается, подбросили.
— Я и хотел бы выяснить – кто, и почему Мезенцев это утаивает.
Семен Аркадьевич повернул голову, то продолжая сверлить Грениха глазами, то переводя взгляд в пустоту, о чем-то размышляя.
— Костя, я знаю, что у тебя в семье все врачи были.
— Это так, – кивнул Константин Федорович, насторожившись.
— Так вот, послушай, что я тебе скажу, будь осторожен, не давай свои старые архивы никому, труды своих родственников.
— Почему?