Страница 70 из 105
— Если спустят панно с небесами, то ее полностью скроет. Надо бы вернуться сюда, когда это собрание будет в полном разгаре. С фотоаппаратом! Пройти потайным ходом, забраться наверх, – задыхаясь от возбуждения, говорил он, – и перещелкать их всех.
— Нет, как ты будешь фотографировать? – Грених боролся с тяжестью в висках, гул уже был очень отдаленный, но все еще мешал слушать. – Вспышкой всех перепугаешь.
— Эх, с высоты открывается такой хороший вид на сцену.
Грених, потирая уши, открывая и закрывая рот, вернулся обратно в партер и сел.
— Все же мне трудно понять, как заставить человека под гипнозом сделать то или иное действие уже после сеанса. Ведь той пациентке наверняка было велено проснуться, иначе она бы не встала, – мысли Пети резво скакали от одной темы к другой. Грених не сразу понял, о чем он долго молчал, прежде чем ответить.
— Не велено. «Открыть глаза и идти» – это одно, а «проснуться» – это другое, – устало сказал он.
— Получается, если не пробудить от гипноза, то человек в нем и остается? Это потому она пыталась покончить с собой?
— Ну я ведь читал лекцию о послегипнотических внушениях, Петя, еще в конце марта!
— Это про мнимые впечатления?
— Да, сначала жертве внушается состояние нервного возбуждения, – начал объяснять профессор. – Нужно привести душу больного в смятение во время сеанса. Меж внушением беспокойного состояния рефреном проговаривается приказ. Мол, подымись на крышу кареты «Скорой помощи», подымись, или покончи с жизнью, покончи! При этом был еще луч фонарика в качестве сигнала, записанного в память пациента. После такого сеанса он возвращается крайне обеспокоенным, он под воздействием внушения. Его точит мысль, что он должен что-то сделать, а что – не помнит, мается в неведении. Он не ощущает себя под воздействием внушения, но находится в тревожном состоянии. А чтобы высвободиться из кокона истерии, в который его облек гипнотизер, он должен совершить что-то такое, что ему принесет облегчение. Каждый из нас, попавши в состояние нервного напряжения, испытывал острое желание выплеснуть накопившееся – громко прокричать матерную брань, вцепиться себе в волосы, разбить тарелку, убежать куда-либо далеко-далеко. Наш гипнотик имеет запись в голове – четкий приказ, что ему следует сделать, чтобы обрести свободу и душевное успокоение. Поэтому Стешина вдруг стала желать красивой, драматичной смерти.
Петя в задумчивости прошел в партер и сел рядом с Гренихом.
— Как это все страшно звучит, – проговорил он тихо. – Если отбросить понятие гипноза, то можно ситуаций таких в жизни найти сколько пожелаешь. Вы никогда не задумывались, что и без гипнотизма одни другим внушают страх, тревожность и даже истерию? Бехтерев приводит в пример Яго, внушившего Отелло мысль о ревности.
— Да, и порой для этого ни Шарко, ни Бехтеревым быть не обязательно, не надобно знать ни основ гипнотизма, ни теории внушения. Многие, кто от природы склонен манипулировать окружающими, поступают согласно теории внушения в угоду своим интересам. Они делают это невольно.
— Вот матушка моя покойная, – встрепенулся стажер, – заставляла отца терпеть оковы ее предрассудков и каких-то тайных замыслов. Набожная была до чертиков. Поэтому меня отдали в семинарию, хотя отец фельдшером служил, и я хотел пойти по медицине. Она его в конце концов упекла в Преображенку.
— Твой отец болен был? Я не знал. Почему не расскажешь?
— Хвастать нечем – наследственность дурная.
— Что значит – дурная? – удивился Грених.
— Сначала отец спокойным был, вышел из больницы паинькой, а потом мать померла, да еще и царя расстреляли. И тогда он действительно с ума сошел. В больнице простой невроз лечил, а после выписки стал настоящим психом – такое вплоть до самой своей смерти выкидывал: уму непостижимые вещи, прослыл весьма эксцентричным человеком. Вздумалось ему получить дворянский титул! Кругом война, красные, белые, какой-то ужас, царя расстреляли, а он – дворянский титул. И талдычит свое и талдычит: я, мол, потомок Павла Первого. Павла Первого, представляете? И еще так уверенно! И женат он был едва ли не на трех женщинах сразу, не считая покойной матушки. В доме такой бедлам творился! Его женщины ругались, волосы друг другу на головах рвали. Меня из семинарии оттого и выперли с позором и проклятиями, я в ней год проучиться успел. Отца его женщины в конце концов бросили, а потом его убили красные – кричал, что он потомственный дворянин, вот и заработал пулю в лоб. Я тогда уже на рабфаке учился, а потом в университет всех звали – я и пошел. Даже экзамена не пришлось сдавать.
Грених, у которого голова разболелась так сильно, что он не мог двинуть шеей, повернулся всем телом к Пете и долго на него смотрел.
— Сочувствую.
— Спасибо, – вздохнул тот.
Они еще посидели, каждый в своих раздумьях.
— Иногда мне кажется, что я – не я, – произнес вдруг Петя. – А после посещения того маскарада, так вообще..
— Что «вообще»?
— Неприятное было чувство.. Будто я не имею лица, личности, только маски меняю, отупение чувств какое-то. Что, если и вправду, свободы теперь никакой нет, личностей нет, и человека нет..
— Понесло тебя, Петя, куда-то не в ту сторону, – Грених поднялся и двинулся к дверям зала, оставленным открытыми. – Идем, пора закругляться. На сегодня достанет расследований. По домам.