Страница 49 из 105
— Давайте, мальчики, – прокряхтел Мезенцев, выползая из-под письменного стола, где искал, не приклеено ли к столешнице снизу чего подозрительного, – все эти книжки нужно на место сложить. И мебель всю тоже, пожалуйста, верните как было. А то придет профессорская дочка и всем нам за этот бедлам шею намылит – я с ней знаком, о чем говорю – знаю. Быстро, быстро!
Он хлопнул в ладоши, вздрогнул, превозмогая побежавшую по лицу судорогу, и, придвинув стул, уселся за письменный стол как хозяин. Положив ладони на край, минуту сидел с закрытыми глазами, наконец вздохнул и потянулся к фолиантам из юфти.
Некоторое время он листал работы отца, брата, некоторые труды и самого Константина Федоровича. Тем временем Петя и Леша, как два заведенных робота, наклонялись, собирали книги и втискивали их на полки. Дотошный Воробьев иногда замирал перед шкафом, вынимал те книги, которые, как ему казалось, стояли не на своих местах, и перекладывал.
— Психохирургия! – вдруг выкашлянул Мезенцев, и парни дружно обернулись к нему. Поднял голову и Грених.
— Получается, что ваш брат, Максим Федорович Грених, занимался психохирургическими манипуляциями методом.. – следователь прищурился, – методом Бухкарда?
— Буркхарда, – послышался из-за горы книг голос Пети, который никогда не мог устоять перед соблазном кого-нибудь поправить.
— Буркхарда, – повторил Мезенцев и, оторвав взгляд от обложки, посмотрел на Грениха в ожидании ответа.
— Да. Он учился и работал у Бехтерева в Психоневрологическом университете.
— В Ленинграде?
— Да.
— Хм, вон оно как. А вы, Константин Федорович, тоже проводили подобные операции?
— Нет.
— «О важности разности и сходстве в запоминании, обучении и воспроизведении под гипнозом и без», – прочел Мезенцев на другой обложке. – И гипнозом тоже занимался?
— Да. В те времена научная сторона гипноза стала привлекать внимание многих психиатров, физиологов и неврологов.
— Понятно. А почему в «Психохирургии» только тридцать страниц? Где остальное? Здесь точно ножом вырезали.
— Хотел бы и я знать.
— Очень интересно, очень. Получается, что в вашей семье много уделяли внимания таким непростым медицинским вопросам. Что ж вы мне тогда не сообщили, что нашли на теле Куколева признаки проведенной такой операции? – улыбнулся Мезенцев и вновь зажмурился, когда щеку перекосило от спазма. Грениху показалось, что тот разыграл на лице пантомиму злого шута.
— Собирался, – он посмотрел на Петю, не умеющего держать язык за зубами. Ведь прошено было – пока не говорить никому. – Не был до конца уверен.
— Ну тогда я готов выслушать ваши соображения сейчас.
Грених глянул на следователя исподлобья. Ярость комом стояла в горле. Он и понимал, что тот всего лишь выполняет свою работу, но во второй раз подобный допрос, какой был в 18-м, теперь казался гадкой насмешкой. Грених подавил злость и монотонным голосом сообщил все, что знал о трепанациях в рамках психокоррекции.
Следователь внимательно слушал.
— Где сейчас ваш брат?
— Он умер в Сальпетриере – в психиатрической клинике, во Франции, – металлическим тоном произнес Грених, чувствуя, что говорит форменную ложь, непроверенные факты. Но у него были только эти сведения.
— Посчитал верным уехать за границу?
— Да.
— Вы никогда ничего о нем не рассказывали.
— Вы не спрашивали.
О родственниках, бежавших из России в дни революции, принято было молчать, от них принято было открещиваться, считать пропавшими без вести, мертвыми, не помнить, где похоронены их тела. Это знал и Грених, и Мезенцев, который наверняка тоже имел кузенов и кузин, тетушек или дядюшек, а может, и более близких родственников, которые осели где-нибудь за пределами Советского Союза и жили себе счастливо. Но, задавая Грениху подобные вопросы, он не мог не испытывать тайного удовольствия помучить пойманного с поличным на якобы лжи товарища, поковырять пальцем в старой ране, заставить почувствовать зыбкость почвы под ногами.
— Так, напомните, в каком году вы были мобилизованы?
— А это еще зачем?
— Оставьте мне прерогативу вопросы задать. Итак, когда же?
— В августе 1914-го в 25-й армейский корпус, полевым хирургом.
— На Юго-Западный фронт под Варшаву?
— Да, – ответил Грених, не понимая, зачем Мезенцев ворошит такие далекие от сегодняшнего дня события. Наверное, показать хочет, что-де все о нем, о Гренихе, знает, каждую деталь его печальной биографии. Мезенцев, казалось, останавливаться не собирался, преследуя какую-то тайную цель.
— Что ж, получается, жену на сносях оставили? – Он сузил глаза, одной ладонью уперевшись в край стола.
— Получается, так.
— А когда началось формирование Волынского корпуса, вы оказались в Москве?
— У меня был отпуск в апреле 1918-го, еще до всей той пертурбации.
— По состоянию здоровья? Что-то было с рукой?
— Да.
— А отпуск подписан был Люповым, который удрал на Урал служить в белогвардейских частях.
— Таков был его выбор.
— Ну а ваш был каков?
— Разве это не очевидно, если я здесь, – огрызнулся Грених, ощущая рокот кипящей злобы в крови и терпкий ее, металлический привкус во рту.
— Южный фронт, рядовой в составе ударной группы Селивачева, числились в 40-й стрелковой дивизии. Дальше данные отсутствуют, вот в чем дело. И вы опять оказались в Москве.
Грених поднял налитые ненавистью глаза на Мезенцева. Сергей Устинович прекрасно знал, что его фамилия значилась в приказе на расстрел в дни красного террора. Он мог бежать тогда куда угодно, но не знал, что сталось с женой и Майкой, поэтому вернулся домой в надежде получить от них весть. Весть была черной – жена погибла в поезде, Майка тоже считалась погибшей, это потом Грених смог найти дочь, аж спустя восемь лет.
— Я работал в морге Басманной больницы, – выдавил Константин Федорович, наблюдая игру торжества на лице следователя. – Могу я все же поинтересоваться, к чему эти вопросы? Если у вас есть какие-то прямые претензии, так выскажите их, незачем юлить.
— Претензий нет, я просто общую картину по вашему вопросу составить пытаюсь.
— Составили?
— Составил.
— Тогда, может, к делу вернемся? – скрипнул зубами Грених и тотчас рубанул вопрос, были ли запротоколированы побеги рецидивиста из Новгорода Тимохина и бывшего бомбиста Куколева.
— Почему вы интересуетесь?
— Потому что подозреваю, что либо не всех беглых заключенных ставят на учет, либо эти двое и вовсе никуда не сбегали.