Страница 93 из 98
За шкафом кто-то отчетливо зашелся кашлем. Протиснувшись в узкий лаз меж ним и стенкой, переступив через весы для взвешивания больных, Константин Федорович наткнулся на угол длинного лабораторного стола, едва ль не до самого потолка заваленного всем, чем ни попадя, а главное тем, чего здесь, в лаборатории, быть не должно. Всевозможные швабры, мочильники, аппарат для дезинфекции хлора, состоящий из большой бутыли и трубок, стопка брошенных веером ведомостей, на которых большими буквами было выведено: skarlatina, febris recurrens, tiphus – гора жестяных мисок, плевательницы. На полу целая гора стаканчиков для приема медикаментов, железные щипцы для углей, рецептные фельдшерские дощечки старого образца, вешалка для верхней одежды, лежащая поперек в пространстве меж лабораторным столом и печью, до невозможности жарко натопленной.
За столом на деревянном расшатанном стуле сидел тот, кто, видно, и был легендарным доктором Зворыкиным. В замусоленном коричневом костюме, с клетчатым пледом на плечах вместо медицинского халата, весь седой, щуплый, согбенный, он замер с платком у рта, беспомощно и загнанно глядя на вошедшего в царство хаоса Грениха.
Долгую минуту они глядели друг на друга, один с испугом, другой изучающе, пока первый не зашелся в приступе кашля.
— Ну вот мы и свиделись, – выдохнул Константин Федорович. – А я-то полагал, доктор Зворыкин не иначе как в запое или его не существует вовсе. А у вас тут нечто посерьезней.
Зворыкин молча, с перекошенным отчаянием лицом, смотрел на него.
— Вы с обыском? У меня ничего нет, совсем нет. Ни морфия, ни спирта. Кредиты отпускают маленькие, едва сводим концы с концами.
— В чем дело, почему не лечимся? – Константин Федорович сделал шаг, обогнув стол. – Плясовских знает? Небось знает. И покрывает.
Зворыкин понуро молчал с минуту.
— Только заикнусь о болезни, – вздохнул он, – снимут с должности. Надо протянуть как есть. У меня четверо детей, жена, больной отец. Я об вас слышал – Аркадий Аркадьевич говорил.. Спасибо, что взялись подсобить, я-то совсем никак-с порой..
— Это уж ни в какие ворота, простите. Я тут застрял из-за вас на две недели!
Грених сжал кулаки. Но потом расслабил.
— Что у вас? – спросил он нехотя.
— Чахотка, вестимо?
— Вестимо? Анализ показал ваше «вестимо»?
— Какой анализ? Кашляю кровью уже с полгода как, лихорадит по ночам, сбросил цельный пуд весу.
— Это могут быть симптомы и из области психосоматического.
— Да какой уж..
— А может, у вас астма, бронхит, бронхоэктатическая болезнь. Уж больно кашель не чахоточный. Давайте, я послушаю. Хоть стетоскоп есть в этом бедламе?
— Да не надо уж.. – махнул рукой Зворыкин и вновь закашлялся. – С месяцок бы протянуть, а там жене пенсию будут выплачивать.
— Вы что же, себя уже похоронили? – Грених взял со стола стетоскоп, блестевший из-под груды аспидных табличек, выслушал влажные хрипы Зворыкина, простучал по ребрам и остался неудовлетворенным.
— Вы судебным медиком числитесь у Аркадия Аркадьевича, – начал Грених, – значит, должен быть микроскоп.
— Есть микроскоп. – Зворыкин поднялся, стал разгребать дрожащими костлявыми пальцами ворох ведомостей на столе, сдвигал башни мисок, пока не отыскал деревянный ящичек. И со скрипом, царапая дном стол, потянул его к себе. – Иммерсионный. Но какой в нем толк?
Грених тотчас приступил к настройке аппарата. Тот был далеко не новым, выписанным аж в 15-м году, но едва ли пару раз из ящика извлекался.
— Тоже мне, судебный медик, – ворчал он, настраивая аппарат. – Микроскоп – масло. Десять лет в ящике!
— Руки не доходили. Здесь это ни к чему. Либо порошками лечим, либо хирургически.
После тщательно проведенного исследования Грених удовлетворенно опустился на соседний стул.
— Я говорил вам, что у вас бронхоэктазия. Так, похоже, и есть. Лечить срочно надо.
— Как вы это поняли?
— По отсутствию палочек Коха в мокроте. Неужели вы не слышали о Роберте Кохе? Mycobacterium tuberculosis! Полвека прошло уже, как он открыл этот вид. Я понимаю, революция отбросила развитие всех отраслей жизни назад, но не настолько же, чтобы не суметь у себя же бронхоэктазию от туберкулеза отличить.
— Это как? – хлопнул глазами Зворыкин.
— Вы что оканчивали?
— Губернскую земскую фельдшерскую школу, в 1899-м еще.
Грених протяжно вздохнул, глянув себе под ноги.
— Легочный туберкулез, – терпеливо объяснил он, – иными все еще называемый чахоткой, вызывают особого вида бациллы. У вас их нет. Одно только застарелое воспаление.
Зворыкин потянулся вновь платком ко рту, на глазах его выступили слезы.
— О таковых тонкостях в диагностировании туберкулеза я не ведал-с, прощения просим.
— И газет, журналов медицинских никаких не выписываете? Не может быть, чтобы здесь никогда не проводилось никаких противотуберкулезных мер.
— Планируется это, планируется. На съезде губисполкома и завотделов этот вопрос обсуждался, но меры пока не приняты-с.
Зворыкин потупился, а потом разрыдался.
— Бронхоэктазия.. – пришептывал он, всхлипывая и улыбаясь сквозь слезы. – Да вы ж мне жизнь спасли.. Вот жена-то обрадуется. Я здесь, как в окопе.. С отчаяния-с. Все с отчаяния.. Надо было в большой город ехать. Там еще образованные остались.
— Радоваться не вижу причины. Бронхоэктазию тоже лечить надо. – Грених принялся искать раковину, но обнаружив ту без воды в трубах, глубоко и протяжно вздохнул. Потом оглядел свой перепачканный зеленными разводами и ржавчиной плащ с оторванным карманом, вздохнул еще раз.
— Ладно, – прервал он причитания Зворыкина. – В ледник привезли два тела. У вас были в подчинении, мне сказал начальник милиции, медсестры. Пришлите их сюда, пусть расчистят стол, часть исследования нужно будет провести на бактериологическом уровне. Санитара Аксенова я забираю с собой.
— Медсестры сейчас принимают нового больного. Это мой давнишний пациент.. Довел он себя, тоже не лечился. На одном атропиновом порошке живет. Как порошок кончается, так у него приступы.
— Зимин? – спросил Грених, осененный внезапным открытием. – Ответственный секретарь еженедельной газеты «Правда Зелемска»?
— Так и есть.
— На атропиновом порошке?
— Атропиновом. Атропина сульфат, – уточнил доктор Зворыкин, кивая.
Грених обмер.