Страница 87 из 98
— Но ведь для его вязки нужно приличное усилие.
— За кого ты меня принимаешь? – Майка сбросила веревку. – Тяни. Ты будешь усилие.
Нехотя Грених потянул за конец. Его движение отдалось сверху недовольным скрежетом хлипких мостков.
— Порядок! – сообщила Майка.
— Уходи с железа, а не то.. как бы все тут не рухнуло к чертовой матери. Если узел хороший – я поднимусь.
— Узел хороший. За кого ты меня принимаешь! – Звуки ее шагов пронеслись справа налево, точно кто гаммы отстукивал по листовому железу, и затихли в глубине.
Высота подъема – не более четырех метров, перекладины площадки хрипели и стонали, веревка была крепкой. Вцепившись в нее, отталкиваясь ступнями о стену, Грених преодолел половину пути и остановился, глянул – не далеко ли падать?
— Не останавливайся! – прокричала девочка откуда-то со стороны моста. – Не смотри вниз.
Пополз дальше. Пядь за пядью – аршин позади. Еще пядь, другая, третья – два аршина.
И добрался – плащ в двух местах изорвал, пытаясь вскарабкаться на площадку, перепачкался в ржавчине, ободрал руки. Злой, как тысяча чертей, двинулся к мосту.
Вышли за ворота фабрики, Грених машинально повернул к земскому шоссе.
— Идем лесом! – махнула рукой Майка. – Я дорогу знаю.
Константин Федорович не стал задавать лишних вопросов, безмолвно последовал за девочкой, доверившись ее умению, благодаря детству, проведенному в деревне, легко ориентироваться на местности. Майка, довольная, сияла улыбкой и бесперебойно о чем-то рассказывала.
Лес вывел к монастырю, а тот к кладбищу. Вдали послышались перекликающиеся голоса.
— Это тебя ищут, – пояснила она. – Я пошла сюда, а Ася за милицией.. Ну, мы так решили. Не обижайся, ладно? Всю ночь не спали – ждали. Но про фабрику, как ты велел, никому не сказала.
— Эх, и она тебя пустила?
Майка с непроницаемым лицом смотрела вперед, выглядывая поисковый отряд. Но они так никого и не встретили по пути. Двинулись к дому городскими улицами, а милиция, наверное, ушла в сторону монастыря.
Вбегая на крыльцо, Грених уже предчувствовал, что Аси дома нет. Он ворвался вихрем в гостиную, встал, как вкопанный, перед пустым диваном, на котором лежали белая простыня в цветочек и черная шаль.
— Где она? Не вернулась?
Майка молчала, с недоумением пялясь на диван и почесывая кончик носа.
Грених бросился оббегать комнаты, поочередно раскрывая двери и выкрикивая в пустоту отчаянное «Ася!». С улицы донеслось тарахтение мотоциклетки, и почти тотчас же ступени крыльца заскрипели под шагами начальника милиции.
Плясовских застал Грениха вбегающим в опустевшую спальню девушки – ту, что была смежной с комнатой Офелии. В ней убрали кованую раскладную кровать за высокий книжный шкаф, книги с письменного стола переложили на полки, ковер вычистили, с обоев постарались стереть следы появления здесь ополоумевшего Зимина и то зеленое пятно, которое оставила Офелия, откупорив бутылочку из своей аптечки.
На мгновение профессор застыл, вглядываясь в ставшую незнакомой обстановку. Его сразила духота: какой-то тяжелый, спертый воздух повис в этой маленькой комнатушке. Сквозь вышитые гладью занавески едва-едва просачивался скудный утренний свет.
— Константин Федорович, – нагнал его начальник милиции, переступая порог. Он оглядел непривычный порядок вокруг и остановился взглядом на рваном плаще профессора. – Куда ж вы запропастились-то а? Ну и вид у вас! Лоб расшибли и будто в болоте искупались.
— Почти.
— Не хватало и вас потерять. Ни свет ни заря Агния Павловна прибежала в участок, стала на бумажках писать, что вы ушли, куда не знает, пропали. Мы с ног сбились. Хорошо, несколько человек добровольцев к поискам присоединились. Даже Зимин. Он как раз в участок явился, сказать что-то хотел, но Асино появление его с панталыку сбило.
— Почему Зимин до сих пор разгуливает на свободе? – мрачно спросил Грених. – Почему он до сих пор не арестован?
— А что его арестовывать?
Грених долго гипнотизировал Аркадия Аркадьевича из-под упавшей на глаза челки своим черно-зеленым взглядом, в минуты ярости, принимавшим волчий, пугающий вид. Лицо Плясовских недоуменно вытянулось.
— Он отравил Кошелева, – сквозь зубы цедил профессор, – вскрыл его могилу, убил монаха, напачкал здесь, Агнию Павловну по голове огрел. И в конце концов столкнул меня на дно башни.
— На дно башни? – ошарашенно повторил начальник милиции. – А зачем вы на фабрику пошли? Что вы там делали?
— То, что должны были сделать вы с самого начала! Искал там Кошелева.
— На фабрике? Мы там при вас и искали! – возразил тот.
— Плохо искали!
И Грених со стыдом отвернулся к окну. На фабрику он в тот день не пошел, мерзкое было место. Но кто знает, может, и остальные, как и он, не решились заходить далеко к баракам и башне. Так оно и было. Где один человек испугался, остальные, скорее всего, поступили точно так же. Все мы из одного теста вылеплены.
— Позвольте, Константин Федорович, – осторожно начал Плясовских, – но откуда вам все это стало известно? Откуда такая уверенность, что Зимин Кошелева отравил, да еще и могилу его вскрыл? Откуда уверенность, что Кошелев на фабрике? С чего вы взяли, что Зимин убил монаха?
— Неужели вы все еще считаете, что это сделал архиерей?
— У отца Михаила нет алиби.
— А у Зимина оно есть? Вспомните, что он делал в то утро, когда мы с архиереем обнаружили вскрытую могилу?
— С нами потом его искал.
— Потом! Потом искал! А до того?
— Был в редакции.
— Не было его в редакции! Он в окно вылез, еще солнце не встало, и был таков, никто не увидел на проходной. И вернулся тихо, пока все спали. Поэтому коллеги его до сих пор считают, что он до полудня пробыл у себя. А потом уже с Домейкой отправился на кладбище, сутки якобы искал, а сам небось тело отволок куда-то едва стемнело и весь грязный, в крови поперся с кладбища в дом Офелии. Это он перепугал женщин и с Асей что-то сотворил – а чего, не узнаешь теперь, если ее тетку не найти. Зачем ей было мыть дом от следов? Да она же Зимина выгораживала..
Распалившись, Грених выложил милиционеру все умозаключения, которые пришли ему в темноте башни. Плясовских стоял, вытянув в недоумении лицо.
— А как мы это докажем, по-вашему? Убил монаха?
— Нечего доказывать, он мне во всем сознался.
— Когда? Когда же он это сделал?
— После своего неудачного самоповешения.
— И что же вы молчали, Константин Федорович?
— Он дал слово сам повиниться. И вообще, врач тоже не имеет права нарушать тайну исповеди.